Забудь меня, Эй

 — Ты бросил нас с мамой, когда мне было три года,  — жестко ответил Роман, — все мое детство тебя не было в моей жизни, что тебя удивляет?

 — Ты родился, когда мне было девятнадцать, Рома, у меня ветер в голове гулял, я ушел в армию, а когда вернулся, все изменилось, я сто раз уже пытался объяснить.

 — Матери было двадцать один, когда ты ушел.

 — Да? — оживился Олешин и даже привстал.  — Сколько тебе было, девочка, когда этот чистоплюй похерил свои обещания и бросил тебя беременную?

 — Восемнадцать, — еле слышно прошептала Сашка, она не собиралась облекать все в такую пафосную речь, как это прозвучало у Олешина. Роман дернулся, словно получил ногой под дых, и закрыл глаза, при этом его пальцы на несколько милиметров подобрались ближе к ее пальцам, Сашка чувствовала это так четко, будто между ними лежал микрометр.

 — Восемнадцать,  — повторил Олешин, словно выносил обвинительный приговор, а потом уже тише добавил. — Легко судить других, сын, пока сам не побываешь в чужой шкуре. Сколько лет я пытаюсь исправить свою ошибку, но ты упорно видишь во мне только врага.

Снова прибежали дети, хвастаясь подарками, и снова Олешин умело их сплавил, поручив Илье научить теперь уже сестру ездить на машине.

 — Почему ты не рассказал, что эта мразь стреляла в тебя, — совсем другим тоном, жестким, резким спросил отец Романа.

 — Лутковский не стрелял, стреляли охранники.

 — Все равно, ты должен был мне сказать. Почему я все узнаю от этой девочки? Почему ты довел до таких крайностей, а не обратился ко мне сразу? Если бы ты мне о ней рассказал, о своей Эйке, разве я стал бы верить каким-то левым пленкам?

 — Я не думал, что ты станешь помогать мне. Я даже тогда не был уверен… Мать уговорила.

 — Потому что Алка в отличие от тебя обладает хоть какими-то мозгами, она позвонила мне, — Олешин говорил, зло, рвано, — у твоей матери на руках были документы о восстановлении семьи, я не мог допустить, чтобы ты навсегда уехал за океан.

Роман поднял на него удивленный взгляд.

 — Да, что ты так смотришь? У меня один сын, Рома, и хоть ты не желаешь носить мою фамилию, быть моим сыном ты из-за этого не перестал.

 — Инга оттого и цеплялась за меня, — продолжил Роман несколько отрешенно, — поскольку вбила себе в голову, что я твой единственный наследник, и мечтала дожить до того времени, когда можно будет добраться до твоих денег.

 — Скажем, я частично ее в этом поддерживал, — несколько извиняющимся тоном проговорил Олешин и бросил беглый взгляд на Сашку, — отсюда и появились те фотографии, девочка, прости меня еще раз. Но коль он уже выбрал себе в жены эту лахудру, я думал, пусть живут, все-таки ребенок растет.