За тобой

Давид Ефимыч, Дарина — моя жена.

Как будто ему до этого было дело! Давид сделал шаг, опускаясь на свободное кресло между супругами. Ноги ослабели, отказывали держать…

— Пакистанского ада? — просипел он. И ведь Мурадов мог говорить о чём угодно. Его Пакистан, и всё, что было в Пакистане, могли вообще не иметь никакого отношения к Пакистану Давида. Но… Он каким-то совершенно необъяснимым образом понял, что всё это — об одном. По телу пронеслась молния. Как-то неправильно, снизу вверх — с ног перекинулась на тело и взорвалась в голове ослепляющей вспышкой.

— Та фурия, которую мне пришлось штопать… Господи… Это она?.. Бэлла?

Глава 26

На побережье было жарко, несмотря на приближение календарной осени. В зыбком дребезжащем мареве, где лазурь неба сливалась с насыщенной морской синью, угадывались паруса яхт. Это мельтешение, равно как и жара, размеренный плеск волн, разбивающихся о валуны, что опоясывали небольшую лагуну, и гудение пчёл в буйно разросшемся садике вокруг дома навевали сон. Даже всегда активный Родька сдулся. Прилёг на свободный шезлонг и задремал не по режиму. Бэлла зевнула. Привстала, чтобы накрыть сына ситцевой пелёнкой, — обгореть здесь можно было даже в тени, — да так и застыла, глядя на стоящего буквально в нескольких шагах от неё Давида.

Неужели перегрелась? Теперь попробуй, пойми. Нет, однозначно у неё подскочила температура. Но когда это случилось — до его появления или же после? В первом случае — галлюцинации объяснимы, а во втором…

Нечеловеческим усилием воли Бэлла спустила ноги на песок. Подтянула к груди парео, чтобы прикрыться. Почему-то она чувствовала себя ненормально уязвимой в открытом купальнике, который позволила себе надеть лишь потому, что здесь её никто бы в нём не увидел. И это чувство уязвимости напомнило ей о другой ситуации. Их последней встрече. Когда она сидела перед Гройсманом на коленях с обнажённой, истекающей кровью душой.

Ну, вот зачем он приехал? Она же почти смирилась. Почти пережила их расставание. Наполнив вены вместо крови морской водой и горько-солёным бризом. Узнал, что это она арендовала его домик? Приехал выгнать? Так у неё ещё неделя оплачена. Или нет? Мог ли риелтор перепутать даты? Или это она что-то… попутала?

А между тем Давид приближался. Как будто похудевший. Недавно постриженный, выбритый, в белых брюках и такой же тенниске, плотно обтянувшей подкачанный торс. Настоящий пижон.

— Ты правда здесь, — пробормотал Гройсман, глядя на песок под босыми ногами. И сел, словно эти самые ноги его больше не держали. Опустил голову.

— Давид…

— Я тебя искал, — потёрся щекой, кажущейся непривычно прохладной на её разгорячённой, поцелованной солнцем коже. И очень… очень бледной. Просто до синевы.