За тобой

Такая глупость на первый взгляд. Понятная любому адекватному родителю глупость.

Яркие пухлые губы Бэллы дрогнули. Гройсману даже показалось, что она вот-вот заплачет. Но вместо этого она опять коротко улыбнулась. И уже открывая дверь машины, которую он с первого взгляда люто возненавидел, заметила:

— Я понимаю. Береги их. И себя…

Чёрт его дери, она прощалась!

— Бэлла!.. — крикнул в закрытую перед носом дверь. Она даже головы не повернула, хотя наверняка слышала, как он её позвал. Машина плавно тронулась с места и покатила прочь со стоянки. Гройсман стоял, как дурак, глядя ей вслед, и рушился, разлетался на атомы.

— Всё нормально? — послышался за спиной голос."

"Давид обернулся и уставился в глаза Мурадова. Ревность поднялась изнутри зловонной болотной жижей. Что их связывало? Она с ним была? Родька… Его сынок, он чей? Родионов? Почему он не спросил, когда была такая возможность? Сейчас бы не чувствовал себя дураком, мимо внимания которого прошло вообще всё на свете. Почему не спрашивал? Потому, что казалось, будто у них с Бэллой впереди вечность и некуда им спешить. И незачем пока отвлекаться друг от друга. Казалось… Ему вообще всё на свете казалось.

— Да. Всё хорошо.

— Мне померещилось или вы знакомы с ней?

Огни машины давно скрылись в дорожном потоке. Давид провёл ладонью по голове, отмечая, как отросли волосы. Он рядом с ней забывал даже о настолько плотно вписавшихся в его жизнь вещах, как стрижка раз в три недели.

— Мне тоже казалось, что знакомы, — даже не Мурадову, а скорей сам себе ответил Гройсман.

— О-о-о, батенька… Так значит, сплетни — не сплетни. И как у вас с Бэллой, серьёзно?

— А вас это каким боком, простите?

Не надо было. Мурадов тут же окрысился. Насколько может окрыситься состоявшийся умный мужик.

— Спишу ваш тон на банальную ревность и всё же отвечу — Бэлла мне не посторонний человек.

— Это через вас она снабжала контору информацией?

— А вас только это волнует?

Не в бровь, а в глаз, что тут скажешь? Дерьмовый из него выходил собеседник. Давид растёр грудь, в которой давило. Не хватало только инфаркт схлопотать.

— Да нет. Мне вообще все равно. Разрешите откланяться.

Он даже поклонился, блин. Джентльмен хренов. Сел в машину и пристегнул ремень. В груди давило нещадно. Гройсман даже засомневался, стоит ли ему выезжать на дорогу. Ладно — сам убьётся, если вдруг станет плохо, а если ненароком кого-то за собой потащит? Пришлось даже достать аптечку, в которой закономерно ни черта толкового не нашлось. Да и с чего бы ему, толковому, взяться? Сердцем он никогда не маялся. Наоборот, оно у него как у молодого было — все медкомиссии «на ура».