За его спиной

И девочка эта, наивная и слишком для него, порченного зоной и нелепой яркой жизнью придурка, не понимала…

Ей бы бежать от него с диким криком, отбиваться… Да черт! Хотя бы звук издать!

И он бы пришел в себя… Определенно пришел бы. Наверно.

Но Ляля сидела, тихо-тихо, таращила на него наивные, полные слез глаза, и ресницы длинные такие, слипшиеся от влаги стрелами… И губы… Пухлые и накусанные. До крови.

И Бродяга сам не понял, как притянул ее, доверчиво подставившуюся, к себе ближе, как сжал, словно оковами железными, пальцы на талии, не позволяя дергаться…

И жадно прижался к этим припухшим, таким мягким и податливым губам жестким грубым поцелуем.

Ляля лишь еще шире распахнула в испуге глаза, тихо и жалко выдыхая и позволяя вторгаться в свой рот настойчиво и опытно, только пальчики переползли с шеи, где до этого лежали в желании опоры и защиты, на грудь, несмело упираясь, словно отталкивая…

Но Бродяга, краем помутившегося сознания отмечая все ее действия, понимая их, в то же время не мог остановиться. Просто неспособен был на такое, сраженный новизной нахлынувших ощущений и эмоций.

Потому что бабы у него, конечно, были… И много, да…

Но вот таких вот… девочек… нежных, наивных, чистых… Таких никогда не было.

На контрасте с его опытом ее нежность и податливость ощущались практически кощунством. Дико заводящим. До безумия и полного отключения головы.

Бродяга прижал Лялю сильнее к себе, ломая слабое сопротивление, усилил напор, все грубее вгрызаясь в податливые дрожащие губы, невозможно вкусные, свежие и нежные, до головокружения и низкого горлового рычания зверя, предупреждающего самочку, чтоб не дергалась и позволила сделать с собой… Да все позволила, что способен сделать с беспомощной девушкой взрослый, опытный мужчина…"

"Бродяга слышал этот низкий рык, слышал ответный тихий стон, полный покорности и согласия… Стон, кидающий в пропасть… Потому что не должна девушка так стонать… если не хочет, чтоб ее взяли. Не должна! И уж тем более Ляля не должна… У нее… У нее отец умер, и жизнь поломалась, а она…

А она изгибалась в его руках, уже не отталкивая, а податливо и ласково гладя по широченным плечам, раскрывая рот, позволяя себя целовать, трогать, сжимать так, как ему хотелось в этот момент, и была настолько всепоглощающе сладкой, что Бродяга все дальше и дальше падал в дурманную, чудесную глубину, постепенно отключая уже и остатки мозга.