За его спиной

Хотелось сделать это правильно, но как? Когда? Если он в постоянном напряжении все это время, если опасность вокруг? Он и без того голову всю сломал, каким образом нам освободиться от долга Хазару, а потом все пошло не плану, куча проблем, и тут я еще такая внезапная: “Я беременна, милый!”

Нет, так поступать было неправильно… А как правильно? Дождаться окончания всей этой истории? И сколько ждать?

Вопросы роились в голове, накладываясь на постоянное беспокойство о состоянии Бродяги, которому явно было больно сидеть ровно, и повязка на груди не давала нормально вздохнуть, да еще и общая нервозность обстановки…

И плюс ко всему, Аня, очнувшись от своего коматоза, попыталась пристать к Бродяге, выяснить обстановку.

Ну вот как не понимает, что ему нельзя ничего говорить?

Зачем лезет?

Я сделала все, чтоб облегчить Бродяге жизнь, вытащила Аню вместе с Ванькой на улицу, к бассейну."

"И, пока сидели в шезлонгах, наблюдая на веселящимся парнишкой, так похожим и одновременно не похожим на своего всегда сумрачного, серьезного отца, все никак не могла успокоиться, потому что Бродяга остался там, в доме, а я тут, с Аней, явно решившей выведать у меня какие-то подробности ситуации.

Здесь я ее тоже ничем не могла обрадовать, потому что о ситуации-то я знала, а вот о роли Ани во всем этом — нет, а потому что-то сказать не могла. Привычно перевела разговор в более легкую плоскость, начала выспрашивать Аню в ответ на ее вопросы, та тут же закрылась, и через пару минут я со спокойной душой убежала туда, куда тянуло всем сердцем, к Бродяге.

Он встретил меня настолько горящим, настолько сумасшедшим взглядом, что буквально колени подломились, и я села перед диваном, на котором лежал Бродяга, потянулась к нему:

— Я… Проверю повязку… — прошептала я, с трудом найдя в полной паники и желания голове подходящий предлог для своего поведения.

И наклонила голову, чтоб он не видел моего взгляда, моего полного бессилия перед ним. Почему-то это казалось сейчас стыдным…

Я принялась мягко разматывать бинт, желая поудобнее его наложить, так, чтоб не было лишних складок, мешающих, натирающих кожу, подалась к Бродяге еще ближе, склонилась еще ниже, умирая от необходимости этих прикосновений, от его запаха, окутывающего меня дурманом, словно в кокон заключая.

Бродяга молчал, позволяя мне совершать эти абсолютно бессмысленные действия, только дышал тяжело и медленно. Я смотрела, как поднимается и опускается его мощная грудь, и, кажется, даже слышала, как его сердце стучит, мерно и тяжело. Завораживающе.

Мы замерли в этом безвременье, вдвоем, поглощенные друг другом, а затем Бродяга провел жесткой ладонью по моей скуле, подхватил за подбородок и поднял, заставляя смотреть себе в глаза.