За его спиной (СИ)

Можно было отрешиться от ситуации и помечтать о самых банальных вещах: о том, что это — их дом, который они долго выбирали и, может, даже обставляли, совместными усилиями, споря в мебельных салонах о цвете обивки и марке бытовой техники… И что они с Лялей только поженились, может, она даже беременна… И скоро тут будут бегать их дети. Рыженькие, как она, с карими теплыми глазами. Или серыми, как у него. Ляля будет готовить им завтраки и ужины, делать с ними уроки, ждать его , Бродягу, с работы, смеяться, когда он с сыновьями начнет играть в футбол на лужайке перед домом, сидеть рядом с ним у камина вечером, дожидаясь, когда уснут дети, а потом… Потом целовать его, уставшего за день, в шею, мягко тереться носиком и урчать, как маленькая, всем довольная кошечка. Кошечка, у которой все дома и все хорошо…

В боку неожиданно кольнуло, и Бродяга, ощутив этот внезапный холод, торопливо сморгнул и затянулся горьким дымом, ругая себя за розовый шлак в голове.

И удивляясь самому себе: ну надо же, ничему жизнь не учит!

Когда-то давно уже так мечтал, дурак. И что? И ничего…

Ляля молоденькая слишком, наивная…

Сейчас она в нем нуждалась. И, наверно, долго нуждаться будет… Бродяга вспомнил, как она прижалась к нему ночью, как шептала, выуживая клятву, что не оставит, не бросит, никогда-никогда.

И он, словно одурманенный, клялся, бормотал все, что она хотела услышать… И был искренен. И она тоже, конечно. Он это знал.

А еще знал, что женщина может быть искренна в самых противоположных, взаимоисключающих моментах… И ничего с этим не поделать.

— Смотри, — Ляля обернулась к нему и счастливо сморщила остренький носик, в самом деле как котенок, нежный и наивный, — здесь камин настоящий! Не газовый!

Бродяга смотрел на нее, внимательно изучающую устройство камина и думал о том, что искренность мужчины и женщины разного свойства и качества…

И что он, дурак, попал…

Ляля когда-нибудь уйдет.

— Послушай… — я чуть помедлила, решаясь на разговор, провела пальцем по волосатой груди своего мужчины, и он тут же среагировал, поймав мою руку и мягко поцеловав ладошку. Это было так нежно, так трогательно, что по телу мурашки побежали от удовольствия, и я чуть не забыла, что вообще хотела сказать. Никто никогда со мной такого не делал… Как и всего остального, впрочем.

Мы лежали в спальне нашего временного дома, на огромной кровати. Через щели в зашторенных окнах бил солнечный свет, указывая на то, что за пределами нашего мира в разгаре полдень, и то, чем мы только что тут занимались, вообще не вовремя. Для этого ночь же есть…

Но Бродяге было, судя по всему, вообще все равно на моральные ограничения.