За нейтральной полосой

Точно так же, как убили профессора Родича. Не потрудившись даже объяснить, за что...

Тюремщики пробуют на прочность замки, проверяют. И руки и ноги прикованы так, что пошевелить ими невозможно. Циремпил знает, что уже через десяток минут такая поза станет настоящим мучением. Кровь начнет застаиваться в конечностях, сначала руки и ноги будет покалывать, а потом придет настоящая боль.

– Может быть, хотя бы скажете, что вам от меня надо? – не выдерживают все-таки нервы, и он спрашивает, как только обретает возможность говорить, отдышавшись после удара в печень.

Тюремщики, определенно, глухонемые. Не общаются с ним. Правда, между собой они незадолго до этого общались и даже выкрикивали что-то во время избиения, а теперь стали глухонемыми. Заканчивают проверку, убеждаются, что хитрые замки не подведут, переглядываются молча и с удовлетворением и так же молча выключают свет и уходят. Скорее всего они просто не понимают русского языка, и вопрос Циремпила оказался им не более понятным, чем возглас птицы на лесном дереве.

Сначала темнота выглядит полной и гнетущей. И страшной из-за своей полноты. Исчезает ощущение окружающих стен, словно вокруг Дашинимаева во все стороны простирается бесконечность, Великий Космос. Правда, откуда-то доносятся посторонние приглушенные звуки, но в этой темноте они разносятся легко и потому кажутся не такими приглушенными. Более того, иногда даже кажется, что они раздаются прямо в комнате, где-то здесь, и несут в себе еще одну, очередную неприятность.

Чтобы приглушить чувство страха, Циремпил закрывает глаза. Но от этого не становится легче. Воображение при закрытых глазах работает активнее, и страх усиливается настолько, что сидеть дольше, сомкнув веки, становится невозможным. А откроешь глаза – и сразу становится легче, потому что теперь уже темнота не такая единая черная масса. В небольшие щели двери проникает из коридора свет, рассеивается, разбавляет темноту, и глаза быстро привыкают к ней. Возвращается ощущение комнаты, замкнутого пространства. Бесконечности больше нет. Космос где-то далеко и никак его не касается.

Счет времени теряется быстро. Так и должно быть. Философский настрой восточного человека помогает контролировать свои ощущения. Циремпил знает: ему может показаться громадным периодом, веком, тысячелетием то, что где-то там, в живом и живущем мире, является десятком или парой десятков минут. И потому он не знает, через какое время снова открывается дверь и заходит человек среднего роста. Свет в комнате не зажигается, и видно только яркое пятно дверного проема – до неестественности яркое после мрака. И силуэт в этом проеме. Что можно сказать, наспех рассмотрев силуэт? Только то, что вошедший в комнату человек, судя по всему, немолод, но крепок физически.