За нейтральной полосой

Вы знали, что было зашито в шубе его жены?

– Откуда? Мы не мерили... Сняли шубу, за угол зашли, там бомжиха навстречу... Приодели ее... Для смеха... И дали пинка, чтоб проваливала... Мы вообще-то бомжей тоже не балуем...

– А мужская дубленка?

– В мусорный контейнер бросили... Еще какой-нибудь козляк подберет...

– У дубленки тоже была подкладка?

– Нет вроде... Обыкновенная дубленка...

Большего, чувствует Доктор, с этого молодца взять невозможно. Они бьют иностранцев только по национальному признаку, не понимая, что и русских в том же Азербайджане обрекают на подобную участь. Бьют не за что-то, а только за иной цвет волос, кожи, глаз... Подонки, но их наказывать за это бесполезно, потому что наказывать следует того, кто создает такую ситуацию. А создают ее продажные чиновники, в том числе и менты...

– Ладно, отпусти этого мудака... – командует Доктор. – Его все равно найдут и «грохнут»...

Юра спрыгивает с подоконника, вытаскивает из кармана нож и разрезает скотч.

– Смотри, братан, – предупреждает он, – эту квартиру забудь... Иначе я с тобой обойдусь хуже, чем залетные азеры... Я знаю, где тебя искать... Из-под маминой кровати вытащу...

Это снова «Ленд Ровер», только теперь уже цвета кофе с молоком.

На улице, куда выводят Дашинимаева – отпустив руки, чтобы не привлекать внимания, но предупредив предварительно, что стрелять будут при любом резком движении, – моросит мелкий дождь. Сразу вспомнилось, что в России зима выдалась снежной, хотя и теплой, подумалось, как хорошо сейчас там... Там... А не здесь... Там, где спокойно, где многократно спокойнее, чем в чинном, традиционном и культурном Дрездене... Там, где никто и никогда не наставлял на Циремпила пистолет с глушителем, да и без глушителя пистолет тоже никто не наставлял...

Сказать, что он не испугался, – значит сказать неправду. Конечно, испугался... Конечно, и в свою сторону ждал выстрелов. Когда этих выстрелов не последовало, он понял, что это не простое убийство, то есть не тот случай, когда не желают оставлять свидетелей. Это, конечно, от испуга не избавило. Но он не начал дрожать, не начал испуганно выспрашивать, чего от него хотят и зачем убили профессора Родича. Надо будет – скажут, а сейчас объяснять ничего не будут. А выспрашивать, настаивая, – это, во-первых, неприлично для мужчины, потому что напоминает мольбу о пощаде или надежду на нее, а во-вторых, это одновременно значит вероятность нарваться на какую-то дополнительную неприятность. Хотя любая неприятность кажется не такой уж и великой в сравнении с происшедшим...

Циремпил никогда не имел склонности к истерике – в разных ситуациях, и в очень сложных, хотя в подобной нынешней ему бывать не доводилось. Восточная неторопливая мудрость, восточный же фатализм ему весьма были присущи.