Куплю тебя за миллион

На ресницах повисли крупные капли воды.

— На вот, ещё платочком вытрись…

Автоматически беру большой носовой платок песочного цвета и только потом замечаю дары подающего.

Вернее, сначала обращаю внимание на мужские руки. Замечаю большой перстень на безымянном пальце левой руки.

Однако этот перстень я уже видела раньше.

Ни на ком ином, как на отце Глеба.

Это он, Бекетов-старший!

Именно он подал мне бутылку воды и платок. Потрясённо разглядываю Якова Матвеевича, в костюме песочного цвета, в тонкую, едва заметную белую полоску. Старик держится статно, расправив широкие плечи. Даже трость, на которую опирается старик, не умаляет его величия…

— Не делай такое перепуганное лицо! — отец Бекетова посылает мне улыбку закоренелого Дон-Жуана.

Ошарашенно делаю шаг назад.

— Раньше женщины были от меня без ума, — говорит будто самому себе.

— Лет семьдесят назад!

— Я Глебу отец, а не дед. Так что ты малость перегнула палку. Но я тебя не виню. Очевидно, я вызываю у тебя трепет. Как говорится, у страха глаза велики.

— Мы вас не ждали, а вы припёрлись. Вот как говорится, — выдаю необдуманно. — Удивительно только, как я раньше звук шагов вашей третьей ноги не услышала! — киваю в сторону трости.

— Зато я услышал, как ты летела вон из клиники. Маленькая, изящная девушка, а топаешь, как стадо бизонов, несущихся к водопою! — саркастически усмехается отец Глеба.

Обменявшись сладкими, как яд, приветствиями с Бекетовым-старшим, мы разглядываем друг друга.

Я — настороженно, он со снисходительным интересом.

— Кажется, тебе было назначено. Там, — кивает подбородком отец Глеба в сторону клиники.

— Тогда что ты делаешь здесь?

— Воздухом свежим дышу. Не люблю запах антисептиков. Удушье накатывает. Разве неясно?

— Страшно, да? — выдыхает отец Глеба, подавшись вперёд.

Чересчур резко и быстро он передвигается для старика, у которого одна нога ещё не полностью восстановилась после операции. До меня волной доносится глубокий, древесный аромат мужского парфюма и кофе.

Боюсь до ужаса. Но этому старому пауку ни за что в своих страхах не признаюсь, выдав смело, а на деле сдавленным голосом:

— Я тебя прекрасно понимаю, — фыркает старик. — Сам не люблю больницы. Едва решился на операцию, — хлопает себя по бедру. — Но тяга к жизни сильнее страха.

— Можно подумать, старым стервятникам знакомо чувство страха.

Ситуация с клиникой сама по себе для меня напряжённая. Присутствие отца Бекетова ещё сильнее нагнетает и давит, полностью отключая функцию, которая у нормальных людей называется «держать язык за зубами».

— Опасно злить могущественного и злопамятного старика, — роняет ненароком, чем ещё больше меня злит.