За короля и отечество

 — Готов отдать все деньги с Триднидл-стрит, только бы оказаться сейчас в каком-нибудь пабе в Чипсайде.

— А то! В конце концов, разве сегодня не мой гребаный день рождения?

Они разогнали остаток толпы, загнав оранжистов прямиком в объятия шайки молодых, швырявшихся пустыми бутылками католиков. Теперь мысль предоставить ирландцам самим разбираться со своими проблемами представлялась Стирлингу весьма привлекательной. Так по крайней мере оранжистам было уже не до поджигания чужих домов.

Они с Мёрдоком как раз сворачивали за угол, возвращаясь к роте, когда небольшой фургон пронесся мимо них и направился в самую гущу толпы швырявшихся камнями католиков, а следовательно, и к САСовцам, и к жавшимся к ним констеблям. Не доезжая до них какой-то сотни футов, водитель ударил по тормозам и выбросился из кабины. Фургон, замедляя ход, продолжал катиться прямо к оцепенело смотревшим на него солдатам, а водитель что было мочи понесся в сторону Стирлинга и Мёрдока.

Время, казалось, замедлило свой ход, и понимание происходящего пришло на долю мгновения позже, чем следовало.

— Бомба!

Взрывная волна швырнула Стирлинга метров на пять в воздух. Пламя мгновенно охватило весь квартал. Дома по обе стороны улицы разом превратились в груды кирпича, черепицы и искореженных труб, похоронив под собой и толпу католиков, и роту Стирлинга. А потом Стирлинг врезался во что-то неописуемо твердое, и весь мир заволокло серым туманом.

Время от времени он выныривал на поверхность, в нежеланную действительность, но не ощущал ничего, кроме пульсирующей боли во всем теле. Прошло еще сколько-то времени, и перед глазами его замаячил требник. Голоса доносились издалека, словно он лежал на дне глубокой ямы.

— Он жив, святой отец?

— Слава Богу, жив. Помогите мне доставить его в больницу…"

"Его подняли с мостовой, разом разбудив задремавших было в его теле демонов боли. Они плясали от затылка Стирлинга и до подошв его тяжелых армейских башмаков. Он сделал попытку вскрикнуть, но вместо этого потерял сознание, что было, пожалуй, к лучшему. Он не знал, сколько времени провел в отключке, прежде чем реальность понемногу вновь соткалась вокруг него. Одни части его тела болели сильнее других, и со слухом, похоже, что-то случилось. Звуки доносились до него какофонией голосов и бессмысленных шумов. По мере того как возвращались к нему чувства, Стирлинг начал ощущать бинты, боль от воткнутой в вену у локтя иглы капельницы, сырую тяжесть гипса на запястье и, похоже, на колене, а также жжение швов по всему телу: на лице, на руке, на торсе… Голова наконец прояснилась настолько, что бесформенный шум начал обретать подобие порядка.