Полдень, XXII век

Кондратьев слышал, как тяжело дышит Белов за его спиной. Зато Акико совсем не было слышно; можно было подумать, что ее здесь нет. Кондратьев подал в кабину еще немного кислорода. Потом он взглянул на компас. Субмарину разворачивало поперек курса сильным течением.

– Белов, – сказал Кондратьев. – Отметь: теплая струя, глубина четыреста сорок, направление зюйд-зюйд-вест, скорость два метра в секунду.

Белов скрипнул рычажком диктофона и что-то пробормотал слабым голосом.

– Настоящий Гольфстрим, – сказал Кондратьев. – Маленький Гольфстрим.

– Температура? – спросил Белов слабым голосом.

Акико робко сказала:

– Странная температура. Необычная.

– Если где-нибудь под нами вулкан, – простонал Белов, – это будет интересно. Have you ever tasted уху из кальмаров, Акико-сан?

– Внимание, – сказал Кондратьев. – Сейчас я буду выходить из течения. Держитесь за что-нибудь.

– Легко сказать, – проворчал Белов.

– Хорошо, товарищ субмарин-мастер, – сказала Акико.

«Можете держаться за меня», – хотел предложить ей Кондратьев, но постеснялся. Он круто положил субмарину на левый борт и бросился вниз почти отвесно. «О-ух», – сказал Белов и уронил диктофон Кондратьеву на затылок. Потом Кондратьев почувствовал, что в его плечо вцепились пальцы Акико, вцепились и соскользнули.

– Обнимите меня за плечи, – приказал он.

В тот же миг пальцы ее снова сорвались, и она чуть не упала лицом на край пульта. Он едва успел подставить руку, и она ударилась об его локоть.

– Извините, – сказала она.

– Ох, тише, – простонал Белов. – Тише ты, Кондратьев!

Ощущение было такое, словно оборвался лифт. Кондратьев снял с пульта руку, пошарил справа от себя и нащупал пушистые волосы Акико.

– Ушиблись? – спросил он.

Он нагнулся и подхватил ее под мышки.

– Спасибо, – повторила она. – Спасибо… Я сама.

Он отпустил ее и взглянул на батиметр. Шестьсот пятьдесят… шестьсот пятьдесят пять… шестьсот шестьдесят.

– Тише же, Кондратьев, – просил Белов сдавленным голосом. – Хватит же.

Шестьсот восемьдесят метров. Кондратьев перевел субмарину в горизонталь. Белов громко икнул и отвалился от спинки кресла.

– Все, – объявил Кондратьев и включил свет.

Акико прикрывала нос ладонью, по щекам ее текли слезы.

– Искры из глаз, – проговорила она, с трудом улыбаясь.

– Простите, Акико-сан, – сказал Кондратьев.

Он чувствовал себя виноватым. В таком крутом пике не было никакой необходимости. Просто ему надоел бесконечный спуск по спирали. Он вытер пот со лба и оглянулся. Белов сидел скорчившись, голый до пояса, и держал около рта смятую рубашку. Лицо у него было мокрое и серое, глаза – красные.

– Жареная утка, – сказал Кондратьев. – Запомни, Белов.

– Запомню. Дай еще кислорода.

– Не дам. Отравишься.