Взаперти

Мужчина со стоячими, как кол, волосами смотрел на доктора, как на красную тряпку, и единственное, что его сдерживало, это отсутствие каких-либо сил. Да, он был обессилен, как и каждый из нас.

– Вы думаете, – вдохнул он поглубже, разжимая покрасневшие кулаки, – вы полагаете, я не осмотрел тело своей жены?! Вы думаете, я не пытался? – Хейн вдруг стал задыхаться, воздуха ему не хватало, глаза покрылись сеткой из лопнувших кровеносных сосудов, он схватился за горло и начал жадно дышать.

– Что с ним? – спохватился Полянский.

– Он постоянно так дышит, – сказал нам Эван. – Уже который раз чуть не умирает. Мы сначала засуетились, но на раз пятый или шестой вроде как стали привыкать. Дыши, парень, дыши…

– У вас астма? – переспросил Полянский.

Несчастный мужчина только замотал головой.

– Значит, паническое, – заключил доктор."

"Задыхавшийся выдохнул так протяжно и задышал с такой хрипотой, что мне и правда казалось, будто он умрёт прямо сейчас. Наконец дыхание его стало тише, медленнее и через пару минут выровнялось совсем.

– Я лишь хотел сказать, – вдохнул он как можно глубже, – что осматривал тело жены.

– Разрешите, я сам её осмотрю? – встал Полянский. – Развяжите меня. Я доктор.

Все четверо переглянулись и посмотрели на нас.

– Я разве похож на террориста?

Эван смотрел на руки Полянского, на его костюм, на волосы с остатками геля.

– Трэвис? – посмотрел он на взрослого мужчину и самого спокойного из всех.

– Развяжи его, – сказал тот, – развяжите их всех.

Нас развязали.

– Где тело женщины? – спросил Полянский.

– Там, в купе проводника…

В купе проводника никого не было. Так сказал Полянский, когда вернулся. В этом убедился и Хейн, когда переворачивал там всё, снеся и тёмную штору, и дверцы от ящиков под полкой.

– Но она была здесь, была здесь! – кричал несчастный. – Элиз, Элиз! Дорогая, ты где? – бегал он по вагону туда и обратно.

Мы допустили непростительную ошибку.

– Элиз, милая, ты там? – Он в тамбур зашёл ещё раз. – Элиз, я иду к тебе…

Мы были так поглощены страхом, каждый своим, что не заметили, как он поглотил самого слабого из нас.

Прошло не больше пяти секунд, когда свет озарил весь тамбур, проходя сквозь пыльные окна, сквозь ряды опустевших сидений. Он был ослепительно-белым, совсем не таким, как от этих жёлто-трескучих ламп.

Прошло не более пары секунд, когда Трэвис соскочил с места и побежал к дверям вагона.

Прошло не больше секунды, как и другие сделали то же.

Время будто остановилось для всех, когда мы поняли, что случилось.

Хейн исчез в пустоте дневного света.

– Твою же мать! – кричал Трэвис и бил кулаком по стенам. – Твою же мать!

Я смотрел в эту мчащуюся пустоту ослепительно-белого света и не мог поверить глазам. Когда всё так посветлело? И этот сверкающий снег… Он был повсюду.