Взаперти

Он ругается, но никто его не слышит, даже я. Мастер – немой. Я прижимаю палец к губам. Тот хмурится и что-то бормочет, продолжая шить. На мужчине: старые кеды, чёрные брюки в стёртых до блеска коленях и порванный вязаный свитер, растянутый по краям. Я кое-как прошу поменяться одеждой, показывая, что снимаю свою, он осматривает мой костюм и кивает. Теперь я одет, как он. Защёлкиваю часы на запястье, прячу их под длинный рукав. Глухонемой рассматривает мой пиджак на себе, поглаживая дорогую ткань, хлопает по моим бывшим карманам, достаёт моё яблоко, телефон и кошелёк.

Можно было не возвращать, он абсолютно пустой. Я забираю вещи, благодарю. Мастер светится беззубой улыбкой и что-то бормочет на своём рыбье-немом.

Сижу у него ещё с час, хрущу зелёным огрызком. Он понимает, что я в беде, но не выгоняет, молчит. Так и штопает чужие ботинки, изредка косясь на меня.

– Хороший, – еле понятно, горловым эхом произносит мастер, показывая на меня чёрным пальцем.

– Хороший? – переспрашиваю. – Я?

Он кивает и берёт новый башмак.

Я пожимаю плечами. Ты ошибся, немой сапожник, хорошего во мне почти нет.

От меня пахло кожей и обувным клеем, когда через час я вышел на воздух. Крики затихли, рынок уже опустел. Я бродил между домами, прячась в тени балконов, думая, куда бы примкнуть.

Неоновая вывеска тихоокеанского бара звала мигающим крабом, пьющим пиво из кружки, зазывающим свободной клешнёй.

Мне нужно подзаработать.

Бар был наполнен людьми и застоялым запахом хмеля. Страх слегка отпустил, я пробрался за дальний столик и принялся рассматривать людей. Раньше мне хватало и пары минут, чтобы выследить потенциальную жертву, но сейчас я плохо соображал. У меня совсем не было денег…

– Эй, официант!

Я заказал мартини.

– С двумя оливками, пожалуйста, и ещё три пустых стакана.

– Мы не приносим пустые, – сказал он.

– Хорошо, налейте в них воды."

"Выпив мартини и вылив воду на пол, я положил оливку под один из стаканов и стал их мешать.

Через пять минут возле меня собралась небольшая компания разнокалиберных выпивох.

Отличие от обычной игры в напёрстки было в том, что стаканы были прозрачными, и оливку все точно видели, ровно до того момента, когда просили поднять стакан, тогда-то оливка оказывалась в другом.

– Да иди ты! – кричал один. – Ты кто ж такой, твою мать! Давай ещё раз!

– Нет, я больше не могу, – сказал я и встал.

– Двадцатку даю! – ударил он купюрой о стол.

Я просидел так около часа, собрав немалую группу зевак.

– В карты давай со мной! – вдруг предложил кто-то.

– Да, давай в карты! – закричала толпа.

Мы сидели за круглым столом, я перемешивал замасленную колоду.

– Нет уж, дай-ка мне, – потянулся ко мне бородач. Они ещё не смекнули, что я уже их всех обыграл.