Девочка. Книга вторая

"

"Я не желала никому показывать своей слабости — если миссис Хоуп рассказывала Ричарду обо мне, я хотела, чтобы он слышал только позитив, — никаких умирающих лебедей в слезах Ричард не должен был видеть в своем сне. За все время своего пребывания в этом бункере я держалась бодро и не раскисала при посторонних. Единственный раз, когда я дала волю эмоциям на людях, — это был первый день моего пребывания на базе, когда я узнала о состоянии Ричарда.

— Может, почитаем про Джулию Ламберт? — бодро спросила Эльза.

— С удовольствием, — улыбнулась я, радуясь возможности успокоиться и привести свои мысли в порядок.

Я попыталась заблокировать все эмоции и переключилась на миссис Хоуп, которая уже взяла книгу с журнального столика.

И она начала читать.

Ее голос звучал удивительно красиво и выразительно, перенося меня в зрительный зал ""Театра"". Своими мелодичными интонациями она проводила меня по интригующему миру английской богемы и аристократии, и казалось, что в этот момент Эльза перевоплощалась в примадонну лондонского театра Джулию Ламберт — блистательную и непревзойденную. Я видела, как в ее голубых глазах иногда зажигался лукавый огонек, как растягивались ее чувственные губы то в коварной, то в доброй улыбке, как она приподнимала свои тонкие слегка подкрашенные брови, или поправляла волосы изысканным движением руки, и понимала, насколько эта женщина была прекрасна в своей утонченности и искренности.

Когда она дошла до диалога Джулии с сыном, которому объясняла, что такое любовь, я замерла, не в силах отвести от нее взгляда. Мне казалось, что сейчас Эльза обращалась к сыну напрямую. Словно она уже когда-то объясняла Максу значение этого сложного, иногда противоречивого чувства.

""Любовь — это боль и мука, стыд, восторг, рай и ад, чувство, что ты живешь в сто раз напряженней, чем обычно, и невыразимая тоска, свобода и рабство, умиротворение и тревога"", — эмоционально говорила она, то с ноткой грусти, то с оттенком страсти в голосе. Сколько честности было в этих словах, и сколько своей личной правды Эльза вложила в эту фразу. Сейчас она не играла, сейчас она жила и признавалась сыну, что испытала на себе всю радость и горечь этого чувства, дававшего крылья свободы и заковывавшего в кандалы рабства. Она, так же, как и я, не боялась любить, не боялась впустить в свое сердце чувство, приносившее не только счастье полета, но и боль падения.

Между тем Эльза, продолжая жить на сцене ""Театра"", то переходила на кокни, пародируя Иви, — необразованную, но верную служанку, ""Старую Корову"", как ее называла сама Джулия, то становилась чопорной аристократкой Долли, с ее строгой английской речью, и в этот момент для меня не существовало другого мира, кроме того, в котором жила звезда лондонской сцены.