Всерьез (ЛП)

Мы с Робертом никогда не выносили наши отношения на публичное обозрение. Что мы делали, что значили друг для друга было слишком личное, слишком дорогое. Мы бы выставили это напоказ не раньше, чем позволили кому-то наблюдать за нами в постели в воскресное утро, когда он приносил мне тост с чаем и «Таймс», а потом делал неспешный минет. Это принадлежало только мне и Роберту.

Теперь — Роберту и его другому мужчине."

"Другому мужчине, который для него терпел боль, и умолял, и рыдал, и носил на коже его отметины и поцелуи. Все те секреты, что когда-то были моими.

Я ушел, спотыкаясь, пока никто не заметил мое выражение лица — как у прохожего, увидевшего в окне что-то, чего ему никогда не иметь. Я отправился на поиски Грейс и Сэма и обнаружил их растянувшимися на потертом диванчике под бархат. Они подвинулись, чтобы посадить меня в середину.

— Я устал встречать везде Роберта.

— Бедный мой. — Грейс погладила меня по руке.

— Я себя чувствую, как в той песне Аланис Мориссетт, только наоборот — каждый раз когда он проводит ногтями по чужой спине, ощущаю их я.

Сэм моргнул:

— Да-а, братан, умеешь ты цитировать прошлый век.

За шесть лет их запасы сочувствия практически исчерпались, и я их не виню. Нельзя бесконечно утирать чужие слезы и уверять, что в этом океане еще полно рыбы и на одном мужике свет клином не сошелся.

Одно время мне тоже так казалось, но я устал плавать. И либо Роберт был русалом, либо я — странной рыбой с особенно загадочным брачным ритуалом. Даже с точки зрения других рыб.

— Зато публика хорошая, — попробовал сменить тему Сэм, — доброжелательная, соблюдающая технику безопасности.

— Да кинковая публика во всем мире одинаковая. Всех стоящих давно разобрали, — указал я на них двоих, — все красивые говорят только между собой, а все остальные уже отчаялись.

Грейс закатила глаза:

— Ты же в курсе, что относишься к красивым, да? Если б еще выглядел хоть чуть-чуть подружелюбнее, а не как голодная пиранья после тяжелого дня, все домы в этой комнате были бы твои.

— Все домы в этой комнате и так уже были мои.

— А еще ты особенно неотразим, когда ведешь себя как шлюшка, — промурлыкал Сэм, гладя меня по внутренней стороне бедра, отчего тело прошибла дрожь даже несмотря на брюки. На что он и рассчитывал. — Даже если врешь в открытую, — продолжил Сэм совсем другим тоном.

Правда или нет, но зерно истины в его словах чувствовалось.

— Господи, — встрепенулась Грейс, — вы только посмотрите на зародыша.

Мы посмотрели на зародыша.

Он стоял у края занятой беседой группы — рядом, но не поддерживая разговор. Худой, настороженный и до абсурдного молодой. С моего места получалось разглядеть одну копну кучерявых волос да бледное запястье, когда он откинул челку со лба.