Всерьез (ЛП)

.

— Не знаю. — И мой голос эхом отражается от нержавейки. — Ни хера я не знаю, понятно? И никогда не знал. Всю жизнь только притворялся, и не слишком хорошо, будто действую по какому-то плану. А на самом деле нет. Вот нет и все. Нет у меня… типа… мечты или цели, и понятия не имею, как ими обзавестись и что со мной не так, что живу без них.

Прекра-асно. Опять разрыдался. Чтоб еще побольше все возненавидеть.

Рука Лори тянется ко мне через пустоту между нами, но касаться ее не хочется.

— Все с тобой так. Тебе девятнадцать. Совершенно логично, что ты еще не уверен, что делать с собственной жизнью.

— Ах вот как? И что же делал ты в моем возрасте?

Ему хотя бы хватает такта смутиться.

— Ну, я изучал медицину, но…

— В моем возрасте мама уже была знаменитой. Провела две дико успешные выставки. Две.

— Ты не обязан быть своей матерью.

— Легко сказать, когда для тебя такого варианта вообще не существовало. — Я утираю слезы и пытаюсь прожечь его взглядом сквозь мокрую серую муть. — Вот только не надо тут мне гнать, Лори.

Все произошло именно так, как я всегда и боялся.

Он пытается показать доброту, понимание и тому подобную фигню, но по сути видит потерянного и оказавшегося в тупике подростка, которому нужны его помощь и наставления.

И ладно, так и быть — я потерянный и в тупике, но я его парень, а не воспитанник. Я не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу ставить его на колени. Обнимать. Принимать в себя. Хочу, чтоб он смеялся, и плакал, и страдал, и был счастлив, и шептался со мной в темноте, делясь своими секретами, будто я их достоин.

Хочу быть равным ему.

Но не могу. Потому что не ровня. Ёпт, да как вообще мне сделаться его принцем, когда я всего лишь нищий?

И я очень хочу сейчас к деду. Ему я всегда все рассказывал. Как когда все обзывались в школе, или когда друзья перестали со мной разговаривать, или про ту гребаную двойку, из-за которой меня не допустили к единому экзамену по литературе. И мы с ним пойдем в Гайд-парк, или на Примроуз Хилл, или куда-нибудь еще из тысячи мест, где он любил гулять, и иногда при этом будут цвести подснежники или нарциссы, или все окрасится в осенние тона, и дед мне скажет, что я — лучшая часть его жизни, и если уж я для него гожусь, то гожусь и для любого человека.

И я ему поверю.

Как.

Всегда.

— Тоби, пожалуйста. — Лори говорит так, будто я стою на краю крыши. Будто я — хомячок, которого он пытается выудить из-под дивана. Ненавижу этот тон. — Не замыкайся. Я могу помочь.

— Не нужна мне твоя сраная помощь, и обсуждать я это не хочу, иди на хрен. — Господи. Я ору. Ору и плачу уродливо и по-настоящему. — Ничего ты не понимаешь. Я так и знал, что не поймешь.

Он со свистом так втягивает воздух. И прямо вижу, как мысленно говорит себе с терпением относиться к чокнутому дрянному подростку.

— Ты не дал мне шанса понять.