Всерьез (ЛП)

— У меня есть где-то пять минут, пока тесто не допечется. — Тоби подошел и встал передо мной, и близость его полностью одетого тела вдруг напомнила о собственной наготе, собственной беззащитности. Вместе с ним пришла волна домашних запахов: мука, сахар и пекущееся тесто. — Чем бы мне их занять?

Он пробежался пальцами по подрагивающим и скользким от пота мышцам моего живота, и я дернулся от этой нежности, что только сдвинуло крюк с цепями и заставило тихо всхлипнуть. Тоби успокоил, утешил, протянул по телу ниточку легких поцелуев, как гирлянду с лампочками. Я был слишком оголен, чтобы даже помыслить о сопротивлении. Просто подался ему навстречу, потерянный, соблазненный, молящий о прикосновении и не упирающийся, когда наслаждение наполнило меня, как боль.

Ее Тоби тоже давал — его зубы и ногти оставляли покрасневшие дорожки и отметины, подарки на моей коже. К тому времени все они превратились в одно сплошное ощущение, которому я лишь отдавался. Он нашел чувствительные места — внутренняя сторона рук, края ребер, складка в паху, колено сбоку — и поджег их, как фитили, пока во мне не осталось ничего, кроме пожара и молний, и меня разрывали и собирали по кусочкам его тяжелое дыхание, дрожащие руки и горячечный шепот со словами восхищения и благодарности, любви и желания."

"Потом наступила тишина и покой. Глаза Тоби нашли мои, а пальцы сомкнулись вокруг зажимов. Рывок.

Бесконечно малая доля секунды взревела в ушах. И все превратилось в боль. Всепоглощающую, всеобъемлющую, неминуемую. Вспыхнувшая кожа. Медный привкус во рту. Я не мог пошевелиться. Не решался. Только дрожал и терпел. Уступал. Вглядывался в слишком яркое зеркало агонии, пока не осталось ни грамма страха. Только самый пронзительный свет и чистый глубокий покой.

Я услышал животный надорванный крик. Мой?

— Мама родная. Мама родная, ах ты ж... — Тоби запрокинул голову назад, его горло вибрировало, рот растянулся в бессильном вскрике. Его руки — которые, я только сейчас понял, держали меня всю дорогу, — сжались на моих ногах. Еще одна волна содроганий, и он согнулся пополам у стола, со стонами вцепившись в меня пальцами.

Горло еще не прошло, но остальная боль таяла. Бесследно, как изморозь на солнце. Окружающий мир теперь выглядел иначе — четче, чище, слегка отфотошоплено, словно я вдохнул чистого кислорода. И, как ни странно, хотелось смеяться.

Тоби медленно разогнулся.

— Пипец, — ошалело произнес он. — Нет, просто… пипе-ец.

Я осторожно опустил на него глаза. Даже мои путы теперь доставляли меньше неудобства, хотя я их по-прежнему не приветствовал.

— Ты как?

— Я… Я это… — он и раньше уже раскраснелся, но сейчас умудрился залиться еще большим румянцем. — …кончил, реально. Когда ты закричал… это просто было… так охеренно красиво.

— Спасибо.