Бог всегда путешествует инкогнито

Я так больше не могу, это выше моих сил. Хватит. Пощадите…

Я растерянно огляделся, ища глазами, что могло бы облегчить мои страдания, и взгляд мой упал на мобильник. Вот он, вестник всей этой мерзости, проклятых эсэмэсок от Дюбре… Дюбре! Я нервно протянул руку и схватил мобильник. Быстро пробежавшись по кнопкам, перелистал журнал входящих сообщений… Глаза слезились, и я с трудом различал буквы. Наконец номер, с которого посылали эсэмэски, нашелся. Несколько секунд поколебавшись, я нажал на зеленую кнопку, поднес телефон к уху и с бьющимся сердцем стал ждать. Два гудка, три… Трубку сняли.

— Здравствуйте.

Голос Дюбре.

— Это я, Алан.

— Знаю.

— Я… я больше не могу. Перестаньте все время посылать мне эсэмэски. Я сдаюсь.

Молчание. Он не отвечает.

— Умоляю вас. Дайте мне передышку. Я не могу столько курить, слышите? Я видеть не могу ваши сигареты. Позвольте мне не курить…

Снова молчание. Он хоть понимает, что со мной творится?

— Умоляю вас…

Он наконец произнес очень спокойно:

— Хорошо. Если ты сам этого хочешь, я разрешаю тебе бросить курить.

Я не успел даже спасибо сказать, как он отсоединился.

У меня вырвался вздох облегчения, я был счастлив. Теперь можно было дышать полной грудью, и воздух казался мне сладким и легким. И я улыбался ангелам, один, в шесть утра, лежа в постели. И сердце мое наполнилось радостью, когда я загасил последнюю в жизни сигарету прямо о журнальный столик.

22

Дюбре начал с того, что отказался помогать мне подготовиться к назначенной встрече с Марком Дюнкером.

— Я понятия не имею о твоем офисе, так что ты хочешь, чтобы я посоветовал ему сказать? — заметил он.

Однако, уступив моим настойчивым просьбам, все-таки дал несколько подсказок.

— А в чем трудность? — спросил он.

— Дюнкер — человек непорядочный и злобный, он всегда готов тебя несправедливо упрекнуть. Если его о чем-то спрашивают или буквально пальцем тычут в недочеты, он нападает, только бы его не призвали к ответу…

— Понятно… А как вы, ты и твои коллеги, реагируете на упреки?

— Сопротивляемся, доказываем, что это все неправда и его нападки несправедливы.

— То есть вы пытаетесь оправдываться?

— Конечно.

— Ну, тогда вы получаетесь ишаки!

— Не понял…

— Никогда нельзя оправдываться, если к тебе кто-то несправедлив, иначе тебе сразу сядут на шею.

— Так-то оно так, но что вы предлагаете взамен?

Он хитро на меня взглянул:

— Подвергнуть его пытке.

— Очень смешно.

— Я вовсе не шучу.

— Вы забываете одну маленькую деталь…

— Какую?

— Я не хочу потерять работу.

— А ты поступай, как инквизиторы в Средние века. Как они говорили, когда применяли к кому-нибудь пытку?

— Не знаю…

— Он был подвергнут допросу с пристрастием.

— Допросу с пристрастием?

— Да.