Все дьяволы здесь

И перед этим счастливым событием решил подчистить хвосты.

Он вспомнил, что кофемашина находится у дальней от принтера стены. Туда он и направился.

Охранник сделал то, на что и надеялся Бовуар. Он проводил его до кофемашины.

– У вас есть дети? – Бовуар посмотрел на беджик охранника. – Месье Луазель?

Луазель начал поворачиваться.

– Знаете, я прежде работал копом, – сказал Бовуар, которому отчаянно нужно было остановить охранника, прежде чем тот увидит распечатку, выданную принтером. – В Квебеке, как вы, возможно, слышали.

Жан Ги намеренно усилил свой квебекский акцент, начав гнусавить. Он уже пробыл в Париже достаточно долго и знал, что на квебекцев здесь смотрят как на туповатых деревенских родственников.

Хотя это было оскорбительно и невежественно, он находил такое отношение полезным.

– Надоело, что в меня стреляют, – продолжал Жан Ги. – А с увеличением семейства… – Он красноречиво замолчал.

Охранник впился в него глазами. Изучал его. Практически проводил его вскрытие, как это чувствовал Жан Ги.

Бовуар видел, что происходит за спиной Луазеля в офисе мадам Арбур. А там что-то происходило. Компьютер ожил, на экране мелькали изображения.

Даже на расстоянии он понял, что происходит. Электронные письма, чертежи – все стиралось.

«Вот говно. Вот ведь говно вонючее, – подумал Бовуар. – Черт».

Но его лицо оставалось спокойным, а взгляд вернулся к охраннику.

– Вы, случайно, не знаете, как эта штука работает? – сказал он, показывая на кофемашину. – Чтобы добиться чего-то от этих машин, надо иметь квалификацию инженера. За пять месяцев я толком научился только зерна молоть.

– К сожалению, ничем не могу вам помочь, – сказал Луазель.

Жан Ги сделал вид, что возится с машиной, поглядывая краем глаза, как охранник идет назад к лифту.

«Давай же, давай. Шевели ногами».

Когда двери лифта открылись и наконец закрылись, Бовуар понесся по офису, доставая на бегу телефон. Он знал, что не может спасти файлы от уничтожения, а потому сделал максимум того, что мог.

Он фотографировал послания, по мере того как они выводились на экран и уничтожались.

– Merci, – сказал Гамаш, когда помощник Дюссо поставил перед ним чашечку эспрессо.

Арман не раз бывал в знаменитом Тридцать шестом, и довольно часто именно в этом кабинете. С его грязноватыми старыми окнами, давно закрашенными краской. Наверняка краской, содержащей свинец. Угольный камин, слава богу, больше не работал. А в потолке, кажется, содержался асбест.

Здесь стоял мускусный запах, как будто в стенах лежали мумифицированные мертвые существа.

В здании царила сырость, зимой здесь было прохладно, а летом – душно. И в то же время здесь все было настолько пропитано историей, что Гамаш каждый раз, входя сюда, испытывал душевный трепет.