Все дьяволы здесь

Другой, вероятно, умирает. Мы в эпицентре преступления, масштаба которого мы не знаем, а ты дуешься?

– Я дуюсь? Ты шпионил за мной. Следил за моими передвижениями. Мой собственный отец подозревает меня в том, что я как-то связан с этим дерьмом. Я не дуюсь, я в ярости, ты, придурок!

– Не смей так говорить со мной, слышишь?

Отец пригвоздил его взглядом, и Даниель опустил глаза. Но не извинился.

– Я очень, очень сожалею о том, что случилось двадцать пять лет назад, – продолжал Арман, едва сдерживая гнев. – Я всем сердцем сожалею об этом. Сожалею, что не понял причин происходящего. Сожалею, что мы потеряли столько времени, которое могли проводить вместе. Но прошлого не вернешь. Я извинился перед тобой и буду извиняться всю оставшуюся жизнь, если хочешь, но сейчас ты должен забыть об этом на время.

– Нет, так легко ты не отделаешься. Ты хоть представляешь, что чувствует человек, когда собственный отец не только подозревает его в преступлении, но и шпионит за ним?

– Да, я воспользовался приложением, чтобы найти тебя. Потому что мы боялись. Твоя мать звонила и звонила тебе. Ты не ответил, и мы стали беспокоиться. А знаешь почему?

Даниель насупился, но ничего не сказал.

– Потому что мы тебя любим. Я использовал навигатор не потому, что подозреваю тебя, а потому, что люблю. И мысль о том, что с тобой что-то случилось, привела меня в ужас. Я бы сделал что угодно, что угодно, лишь бы найти тебя. Защитить. Что угодно. И если это значит, что ты в безопасности, но будешь ненавидеть меня всю жизнь, то я готов заплатить и эту цену. Молю Бога, чтобы ты сделал то же самое для меня.

Его голос упал почти до шепота.

– Если ты и сейчас не понимаешь, как сильно я тебя люблю, то, боюсь, не поймешь никогда.

Внизу в гостиной Жан Ги держал Анни за руку, и они вместе смотрели на лестницу, больше не притворяясь, что не слушают. Они попытались вести между собой пустяшный разговор, но все беседы о погоде были раздавлены словами, летящими сверху.

– Ты хочешь, чтобы я сказал, что понимаю? Что я тоже тебя люблю? – выкрикнул Даниель. – Тебе придется долго ждать, старик.

Рот у Армана слегка приоткрылся, когда он принял этот удар. Резкий вдох и крепко сцепленные руки – больше ничто не говорило о силе боли, которую он испытывал.

– Это не изменит моих чувств к тебе, – сумел произнести он еле слышно. – И никогда не изменит. Я буду любить тебя до смерти. И после.

Он протянул руку. Она едва заметно дрожала, когда он протягивал ее сыну.

Не для того, чтобы пожать, а чтобы просто взять.

Как он делал это, когда переходил со своим маленьким сыном улицу. Или в толпе.

Или когда они шли по лесной тропе, а в зарослях раздавался какой-то шорох.

Чтобы Даниель знал, что он не один. Его отец защитит его, несмотря ни на что.

Он не хотел потерять его.