Все по-настоящему

— Как тебе увиденное?

— Более чем.

Двери лифта раздвигаются, мы выпускаем народ и проходим в пустую кабину. Кладу руку на Таткину узкую талию, будто случайно съезжаю вниз по крутому бедру.

— Что ты делаешь? — шипит та.

— То, что давно хотелось. Так ты мне расскажешь о Шульмане младшем?

— А что ты хочешь узнать?

— Ну, например, стоит ли мне тебя ревновать?

Вконец обнаглев, кладу ладонь на упругую ягодицу и легонько сжимаю пальцы. С губ Татки срывается испуганный смешок, она бьет меня по руке и отходит в сторону, чтобы, томно взмахнув ресницами, бросить мне игривое:

— Ты вне конкуренции, милый.

Зря она думает, что такой ответ меня удовлетворит. Ставки высоки, как никогда.

— Но все же… почему у вас не сложилось? И вообще… Ты ведь красивая умная женщина. Как так вышло, что ты до сих пор одна?

— А я одна? — озадачивает меня Тата вопросом, прежде чем лифт останавливается, и мы вновь замолкаем.

— Нет, уже нет. Но… как так вышло?

Притормаживаем у номера, скрещиваем взгляды. В тусклом свете гостиничного коридора ее обычно светлые глаза кажутся двумя черными бездонными колодцами.

— Все та же безответная любовь. Помнишь? Я тебе говорила…

Тата облизывает губы, нервно улыбается, достает ключ-карту из картонного конверта и прикладывает к замку, пока я медленно перевариваю полученную информацию. Заходим в номер.

— И сколько же это все длится? — интересуюсь, озираясь по сторонам, как будто впервые вижу эти интерьеры.

— Что именно?

— Твоя безответная любовь!"

"Не понимаю, почему меня это так заботит. Вероятно, я вижу в этом угрозу тому, что уже считаю своим. Неожиданно для себя понимаю, что Тата занимает в моей жизни удивительно много места. Всего за каких-то несколько дней она становится мне по-настоящему близкой. Моей бывшей жене, кстати, это не удалось и за год.

— О, очень долго. Не бери в голову… Сейчас это уже не имеет значения.

— Почему? — хмурюсь все сильней я.

— Потому что я теперь замужем. За тобой. Забыл? Мы решили попробовать.

Прерывая наш разговор, в дверь стучат. Открываю. Оказывается, это носильщик поднял наши чемоданы. Впускаю его в номер и отсчитываю чаевые.

— Я в душ, хорошо? — спрашивает Татка, когда мы опять остаемся одни, и неодобрительно косится на зажатый в моей руке бумажник.

— Нет! Погоди…

— Да?

Я хочу спросить, что будет с нами, если этот ее безответный объявится, но это так глупо! И унизительно… К тому же вряд ли она ответит правду. Поэтому я говорю о другом.

— Ты спрашивала, почему я женился… ну, тогда, в первый раз.

— Да?

— Скорее всего, чтобы не быть одному. А вообще потому, что Алинка сказала мне, что беременна, — рублю правду, как есть, хотя это довольно унизительно — признаваться в том, что меня развели, как последнего лоха.