Все лгут

Договорились?

– Спасибо, – искренне поблагодарила я.

Амели на прощание махнула рукой и заперла за мной дверь.

Собираясь возвращаться домой, я уже побрела вниз по каменной лестнице, как вдруг из леса раздался крик.

Я замерла, повернулась на звук и прислушалась.

Через несколько секунд крик повторился. Но теперь добавились другие звуки – глухие удары и громкий треск, вроде звука ломающихся веток. Мне показалось, что шум доносится из той части леса, что была справа от усадьбы – мы с Винсентом, бывало, сокращали там путь, если опаздывали в школу.

Я отправилась на звук, не зная, что буду делать, если внезапно кто-то вынырнет из темноты прямо передо мной. Поднялся ветер, и верхушки деревьев закачались. В этом редколесье деревья росли и хвойных, и лиственных пород. Повсюду на земле виднелись белые пятна нерастаявшего снега, а в некоторых местах возвышались валуны.

Я осторожно пробиралась по лесу, раздвигая ветви, перешагивая через камни и обходя впадины.

Тьма стояла непроглядная, но через равные промежутки времени из-за облаков показывалась луна, ненадолго позволяя осмотреться.

– Эге-гей! – завопила я, но ветер заглушил мой крик и унес его прочь.

Я вышла к небольшой полянке, как раз когда в очередной раз выглянула луна, окрасив землю серебром.

На тропинке прямо у моих ног лежала кроссовка.

Я непонимающе на нее уставилась. Нагнулась и принялась внимательно разглядывать находку.

Как обувь Самира могла оказаться посреди леса? Он же уехал из дома в этих кроссовках…

В следующий миг я заметила ноги. Они высовывались из-за куста. Одна из них подергивалась, а снег вокруг пестрел пятнами крови.

Я бросилась к нему. Я летела, как стрела. Никогда в жизни я так быстро не бегала.

В моей голове оставалась только одна мысль – это никогда не кончится, кошмар продолжается. Мы все увязли в нем, попав в водоворот событий, ни понять, ни повлиять на которые не были способны.

Винсент

15

День, когда умерла моя сестра, начался как любой другой день.

Мама разбудила меня.

Она была веселая.

Мама почти всегда была веселая, если я не шалил и не немел.

«Онеметь» – значит ничего не говорить. Когда я немел, мама сердилась и начинала говорить Строгим Голосом – он такой тихий и очень, очень медленный.

– Винсент! Тебе… нужно… взять… себя… в руки.

Когда мама разбудила меня, было всего семь часов.

Семь – это рано, очень рано, особенно зимой, когда по утрам еще темно и ничего не видно, пока не включишь лампу. В темноте все звуки становятся громкими и четкими, а мне это не нравится, приходится затыкать уши.

Дома было холодно, поэтому перед тем, как спускаться в кухню, я надел супертолстые носки, чтобы не простудиться и не подхватить снова воспаление легких и чтобы мне не пришлось опять есть таблетки с ужасным вкусом.