Все, что мы когда-то любили

Ну мне ли не знать эту стерву – это из-за меня, я тебе говорила! Я оказалась в труднейшем, Игорек, положении! – продолжала Тамара. – Не поехать не могу, будет смертельная обида. А поехать не на чем – автобусом тяжело и с двумя пересадками, а на такси – сам знаешь, во сколько встанет. В общем, спасай, выручай, на тебя, сынок, вся надежда!

– Нет, Там. – Журавлев пытался говорить твердо. – Все что угодно, но только не это. Сто верст туда и обратно, да еще в последний день перед отъездом! Правда – не обижайся! Но это совсем не ко времени, мне послезавтра в дорогу. Да еще на какую-то свадьбу, к незнакомым людям. Нет, дорогая, прости.

Тамара понимающе закивала:

– Конечно, конечно, я все понимаю! Это ты меня прости, о чем ты! Сама понимала, о чем прошу! Но тут еще одно дело. – Тамара запнулась. – Фотограф у них… в общем, пропал… Ну тот, что должен был снимать свадьбу. Три дня найти не могут, наверное, где-то запил. Он запойный, этот Гарик. Сволочь, конечно. А тут ты, Игоряша! Профессиональный фотограф, московский! Куда этому чучелу Гарику? Вот я и подумала. И денежки, а? Они хорошо заплатят, не сомневайся! Еще бы – столичный фотограф! А ты вкусно поешь, на обычаи наши посмотришь! Свадьба богатая, сын начальника милиции женится!

– Полиции, – машинально поправил он, – сейчас это полиция.

– Да какая разница! Как были взяточники, так и остались! Полиция, шмилиция! Как ни назови, одно жулье!

– Ну и зачем нам с тобой к жуликам на свадьбу? – усмехнулся Журавлев.

– Так это те жулики, со стороны жениха! А мы со стороны невесты. Там все честные, потому что беднота! И невеста красавица. Та-а-акая девочка – съесть захочется!

– Хорошая логика, – вздохнул Журавлев. – Честные, потому что бедные… А ведь ты, Тама, права. И все-таки извини! Честно, ну так неохота!

Обиженно поджав губы, Тамара кивнула и принялась убирать со стола.

Гулять расхотелось, и раздраженный Журавлев плюхнулся в гамак. Он видел, как она ковыляет на своих опухших, отекших ногах, и, не выдержав, крикнул:

– Черт с вами, поеду! К ментам этим вашим, к красавице! К родне твоей! Сколько же ее развелось! Куда ни глянь, всюду твоя, Там, родня!"

"Тамара помалкивала. Жизнь научила – когда мужчина гневается, лучше всего не возражать. Получилось, правда, не сразу. Столько лет отвечала, объясняла, оправдывалась, пыталась объяснить. Да разве им, мужикам, объяснишь? Во время скандалов мудрая свекровь молча подносила указательный палец к губам, и глаза ее кричали: молчи!

Да разве по молодости слушаешь? Только потом поняла – чего спорила? В последние годы, скорее всего устав, а не набравшись мудрости, только посмеивалась: ори, дурак, ори! И продолжала делать свои дела. Уходила в хлев или шла в магазин. Правда, ее молчание раздражало и заводило дурака Жорика не меньше, чем возражения.