1941. Время кровавых псов

– Позвольте попросить вас выйти вон! – отчеканил Евграф Павлович. – Немедленно.

Указательный палец правой руки старика описал в воздухе плавную кривую и указал в сторону двери.

– И пожалуйста! – Севка встал со стула и одернул гимнастерку. – С превеликим, так сказать…"

"Севка хотел сказать «удовольствием». Он его, естественно, не испытывал – ни великого, ни маленького. Злость – да, испытывал. Злость на себя, на этого старца, на все мироздание… Но не мог же он сказать «ухожу со злостью»? Так в книгах и фильмах никто не говорил. И в жизни не говорил.

Севка хотел сказать «удовольствием», но не успел. Лицо старика вдруг изменило выражение с яростного на удовлетворенное, а палец его, сухой и мосластый, указывавший направление движения, вдруг дернулся к Севке, а тот не успел отреагировать. Увидеть, что палец метнулся к его горлу, увидел, а меры принять не успел.

Палец ударил в ямочку под горлом.

И Севка замер. Потом стены комнаты качнулись и поплыли вверх, к потолку, который взметнулся к зениту и пропал, растаял в сером тумане.

Паркетный пол медленно поплыл навстречу Севке. Замер в нескольких сантиметрах от лица. Какая-то сила перевернула Севку на спину.

Затылок стукнул о пол.

Из сгустившихся сумерек вынырнуло благообразное лицо старика, приблизилось. Губы шевельнулись.

– …слышите? – разобрал наконец Севка.

– Что?

– Вы меня хорошо слышите? – повторил Евграф Павлович.

– Да.

– Сейчас вам будет очень больно, – сказал старик. – Так больно вам еще никогда не было…

Старик не соврал.

Время остановилось, воздух застыл.

Была боль, и если после общения с массажистом Севка решил, что знает о боли все, то сейчас понял, что ничего о ней толком не знает. Он даже кричать не мог – боль парализовала его полностью, от голосовых связок до пальцев ног.

Но и беспамятство тоже не приходило, Севка все видел, все понимал и ничего не мог поделать.

– А теперь вот так, – сказал старик, чуть коснулся шеи Севки, и боль… Нет, не ушла. Оставаясь всеобъемлющей и неотразимой, она стала совсем другой. Новой. Ненадеванной. – Вы еще слишком молоды, уважаемый Всеволод Александрович. – Старик поддернул брюки и присел возле Севки на корточки. – И вы еще не понимаете, что все свои мысли лучше держать при себе, складировать, систематизировать и препарировать. Вам показалось, что вы все поняли?

Севка попытался застонать хотя бы для того, чтобы убедиться – еще не умер, еще может хоть что-нибудь, кроме как испытывать эту проклятую боль. И с ужасом понял, что ничего и не может.

– Вас оставили в живых, юноша, потом наградили орденом, и вы решили, что зачем-то нужны. И подумали, что можете теперь демонстрировать характер. Это, наверное, логично. Если бы хотели убить – убили бы.