Хроника гнусных времен

Когда все кончилось так не правдоподобно ужасно и Соня приползла к ней, бабушка сказала, что стыдно так унижаться. Что женщина должна знать себе цену. Что у нее, Сони, совсем нет гордости.

А какая там гордость, когда кончилась жизнь?! Зачем трупу – гордость?!

Она так и не простила бабушку, оказавшуюся такой же, как все. Нет, хуже всех, ведь Соня надеялась, что бабушка поймет ее, и утешит, и как-то спасет, но она сказала “стыдно”, и Соня как будто умерла еще раз. Навсегда.

Но оказалось, что тогда она еще не совсем умерла. Жизнь продолжала мучить ее, выворачивать наизнанку так, чтобы уж окончательно добить, поунизительнее, побольнее!..

Ей осталось еще немного, совсем немного, а там будет все равно, и ей нет никакого дела, поддельное ожерелье или настоящее!

– Соня! – сказал Настин любовник настойчиво, и в зеркале она поймала внимательный взгляд. – Мы уже на набережной. Дальше куда?

Соня объяснила ему – куда, и некоторое время гадала, видел он, как она гладила его диван или нет.

Ювелирная мастерская размещалась в подвале старого дома, и все здесь напоминало декорации к фильму “Рожденная революцией” – глухая стена, лесенка вниз, дюжий охранник, проводивший их недобрым взглядом, зеленая плюшевая штора, опущенная с одной стороны, конторка, темные столы, лупа на подставке, коричневая лампа и застекленные неширокие витрины.

– Мне Франца Иосифовича, – прошелестела Соня, обращаясь к чьей-то неприветливой лысине, одиноко копошившейся за деревянной стойкой, на что лысина никак не отреагировала.

Кирилл был уверен, что Соня сейчас повернется и уйдет, и даже на всякий случай приготовился схватить ее за руку, но она стояла совершенно спокойно, как будто вовсе и не спрашивала ювелира."

"Кирилл огляделся. Он никогда не был в подобных местах – недаром и доисторический фильм вспомнился. В витринах масляно поблескивало золото, подсвеченное не по-магазинному уютно. Кирилл посмотрел – золото было тяжеловесным, дородным, с завитушками, раковинками и лепестками. Разноцветные камни, крупные, как на шапке Мономаха, лубочно сверкали.

Кирилл видел такие украшения только один раз в жизни.

Ему было лет шестнадцать, когда его школьный приятель Митя Петров позвал его с собой в Питер. Они ехали вдвоем с теткой, сестрой Митиного отца, и Кирилла пригласили, чтобы Митя не скучал.

До этого Кирилл никогда в Питере не был, а у Мити там жили какие-то родственники, и для него это было никакое не приключение – просто ежегодный визит к родным. Родители Кирилла долго соображали и подсчитывали и в конце концов наскребли денег – только на билет. Десять дней Кирилла поила и кормила Митина тетка, молодая, веселая и быстроглазая, и делала это так деликатно, что Кирилл ни разу не почувствовал себя обузой.