Вредная волшебная палочка

В непосредственной близости от нас поселились худшие представители цыганского народа. И началось! Белье с веревок пропадает, вечером на грядках клубника дозревает, а утром ни одной ягодки нет. Корову украли, козу увели, поросят сперли. По деревне цыганята бегают, где что плохо лежит унесли, да и то, что хорошо спрятано, тоже уволокли. Мы-то как привыкли: дверей не запираем, во дворе все бросаем, друг друга знаем. Вот ты тут про соседей-алкоголиков говорила. Есть у нас Коля, пьет самогонку, как воду, не работает. В Москву часто ездит, возвращается и в магазине бутылки берет. Нашим он поет, что нанимается в столице на черную работу. Да я уверена: Злотников в метро по карманам шарит. Но у соседей в Опенкине он ничего без спроса не возьмет. Местные алконавты свято блюдут принцип: птичка в своем гнезде не гадит. Поэтому мы оказались к цыганским набегам не подготовлены. А ромалы нас за своих-то не считали, вот и грабили селян, творили, что хотели. Довели цыгане народ! Сами виноваты. Вот не жалко их.

– Даже маленькую девочку, которую в лесу с обожженными ногами нашли? К ней тоже сочувствия нет? – спросила я.

Серафима опустила взгляд.

– Дети не виноваты, их воспитывали в цыганском духе, внушали, что врать деревенским, красть их вещи – это нормально.

– Найденку удочерили Овечкины, – напомнила я, – вы, наверное, их знали?

– Конечно, – улыбнулась директор интерната, – Володя и Леся коренные опенковцы. Их родители здесь жили и бабушки-дедушки. Село старое, церковь у нас на пригорке стоит, ее в тысяча четыреста десятом году построили. В деревне много тех, чьи предки здесь жили с незапамятных времен. Вова и Леся в местную школу ходили, не у меня учились. Потом в Москве в институты поступили, уехали. Мы их из виду потеряли, их родители умерли, дома закрытые стояли. Спустя годы пара вернулась с обручальными кольцами. Я за них порадовалась. Одна беда – детей не было. Леся лечилась, да все без толку. Потом они забрали маленькую цыганку, тайно все провернули, в селе никто не знал.

– Многие скрывают факт удочерения, – сказала я.

– Правда мне открылась не сразу, – протянула Серафима. – Я очень расстроилась, когда узнала, кого они в семью взяли.

– Чем вам Аня не понравилась? – удивилась я.

– Всем, – резко ответила Серафима и замолчала.

Минуту я смотрела на директора интерната, та не говорила ни слова. Когда пауза стала давящей, Серафима продолжила:

– Степа! Тут все сцепилось в тугой клубок. Трудно рассказывать. И долго, не привыкла я сплетничать. Но из-за женитьбы Эдика на Ане мы с Наташей стали почти чужими. Много лет дружили, и вот разрыв. В том, что отношения рухнули, виновата я. Сначала я очень обиделась на Монтини, потом…

Серафима снова помолчала и продолжила:

– Я очень боюсь за Нату. Очень.