Враги народа

Наверняка какие-то темные жучки, набивающие в запутанных лабиринтах советской экономики карман за счет народа и стремящиеся получить как можно больше удовольствий от жизни, пока их не схватили и не поставили к стенке. Эта ушлая публика всегда разрывается между животным желанием жить красиво, на все ворованные деньги, чтобы окружающие сдохли от зависти, и опасением засветить перед теми же окружающими свои неправедные доходы. Люди поразительной живучести. Мне кажется, когда мы построим коммунизм, они останутся такими же – желающими урвать гораздо больше того, что им положено по заслугам и совести.

Антонина у появившихся в Москве как по мановению волшебной палочки новых подружек взяла взаймы выходное голубое креп-жоржетовое платье, нацепила дешевую, но очень стильную бижутерию. И выглядела великолепно. Такой томной незнакомкой Александра Блока.

Мы чокнулись и выпили шампанского.

Минуты текли плавно и приятно. Мы наслаждались жизнью и друг другом. Это был наш вечер. Моя ладонь на ее руке. Улыбки. Легкий шум в голове от шампанского.

Певец во фраке в сопровождении оркестра гладким баритоном выводил:

«Помнишь, осенней порой Я повстречался с тобой».

Песня была тягучая и занудная. Вот на прошлой неделе здесь играл джаз Утесова. Жалко, не сегодня. Тоня любила Утесова и была бы рада увидеть его вживую.

При всей своей расслабленности я по многолетней привычке не забывал оглядываться и контролировать обстановку. И сразу заметил Фадея, вошедшего в зал. Он настороженно оглядывался, явно выискивая меня. Я его приглашал сюда, но он под благовидным предлогом отвертелся, поскольку на дух не переносил, как он говорил, это «нэпманское общепитовское счастье». И если он здесь… Ну что, конец нашему вечеру.

Я махнул ему рукой, и он целеустремленно двинулся к нам."

"Поклонился Антонине учтиво:

– Тонечка, поздравляю тебя с днем рождения. И не понимаю, как ты, такая красивая и неземная, досталась такому мужлану… Нет, я не против Ермолая Платоновича. Просто я ему завидую.

Расцеловал Антонину. Протянул ей коробочку, в которой лежала золотая брошь.

– Ты с ума сошел! Это же дорого! – искренне возмутилась Тоня.

– Дорого не золото, а уважение.

У Фадея неприлично легкое отношение к деньгам. Знак внимания и уважения он всегда считал важнее любых миллионов. Впрочем, тут я с ним солидарен.

– А теперь вынужден увести твоего мужа, – сказал он.

Лицо у Антонины вытянулось.

– Это почему?!

– Работа у нас такая, – развел руками Фадей. – Ни поесть, ни выпить по-человечески…

В машине, на которой приехал Фадей, я спросил:

– Что случилось?

– К нам перебежчик пришел сдаваться.

– Что за перебежчик?

– Перешел польскую границу. Добрался до Москвы. Теперь ждет тебя. Нельзя терять времени. Нужно тормошить его, пока тепленький.