Вперед в прошлое. Возвращение пираньи — 2

— Ага, — сказал старлей. — Папаша тебе познакомится. Вон какой... осанистый. Кабальеро, мля. Чего доброго, ножик на поясе. Саданет тебе в бок, здесь, говорят, заведено...

— Да я б рискнул, несмотря на сурового папашу. Девочка — отпад. А папаша, может, только с виду страшный, а на деле — трус...

Белль наклонилась через столик к Мазуру и сказала тихонько, по-английски:

— Я понимаю почти все, кроме некоторых слов. Они ведь держатся в рамках приличий?

— В общем, да, — кивнул Мазур.

— И все равно неприятно, что они говорят про вас, как про моего папашу. Можно я похулиганю? Совсем немножечко... Ну пожалуйста!

Она приняла столь умоляющий вил, что Мазур невольно фыркнул.

— Ладно, — сказал он. — Только немножечко...

Оживившись, Белль повернула свой легкий стул к пенителям морей, закинула ногу на ногу (что при ее символической юбочке явило крайне завлекательную картину) и довольно громко сказала по-русски:

— Сеньоры, вынуждена вас очаровать... о, простите, разочаровать. Этот сеньор мне не па-па-ша. Он мне любовник.

Лица у троих стали изрядно ошарашенными.

— Вот-те нате, предмет из-под кровати... — сказал один из лейтенантов. — Сюрприз...

Старлей произнес потише:

— Говорили же на инструктаже, что здесь русских эмигрантов полно, еще с гражданской...

Третий (показавшийся Мазуру самым из них неприятным) проворчал не так уж и громко. Но и не шепотом:

— Конечно, если у папика бабок полный лопатник...

Судя по безмятежному и слегка растерянному личику Белль, она ничего не поняла, в отличие, понятное дело, от Мазура. Он не то, чтобы рассердился и уж тем более не разозлился — просто слышать это было неприятно. В конце концов, настроение у него тоже было не самое скверное — и душа просила легонького хулиганства. В конце концов, не существовало никаких полицейских предписаний, запрещавших бы то, что он собирался сделать — нарушением общественного порядка, каравшимся штрафом, считалась лишь матерная брань на улице на государственном, то бишь испанском языке...

Мазур повернул стул спинкой к молодняку, уселся на него верхом и заговорил, не злобно и не сердито, ровным, спокойным голосом. Он строил даже не семиэтажные конструкции — сущие небоскребы, вывязывал затейливые словесные кружева, проводил параллели, подыскивал ассоциации, погружался в дебри генеалогии представителей молодого поколения, вдумчиво исследовал их нравы и привычки. Светлой памяти боцман Сабодаж, некогда живая легенда, матерщинник номер один славного Балтийского флота, был бы им доволен.

Редко в жизни, а не в романах, случается видеть, чтобы у людей отвисала челюсть. Но челюсти у троицы именно что отвисли.