Вперед в прошлое!

Женщина пошатнулась, словно ее толкнули. Замерла, но быстро взяла себя в руки, в три широких шага поравнялась со мной, сгребла в объятия — чуть ребра не затрещали — и проговорила хриплым глубоким голосом:

— Привет, Павлик. Что ж вы так долго… шли?

Она была высокой, худой и тонкой, пахла табаком. Ее лицо оставалось красивым, даже несмотря на морщины и пигментные пятна. Они с Наткой и правда были похожи. Отпустив меня, бабушка переключилась на оцепеневшую Наташку, осмотрела ее лицо, покачала головой.

— Вот же скотина! — только и воскликнула она, вскинула брови и спросила Наташу: — Что у тебя под курткой?

Сестра попятилась, плотнее прижимая обрез к боку.

Сделав вид, что ей это неинтересно, бабушка продолжила:

— Господи, как же я рада вас видеть! Идем в дом. Пес не тронет. Боцман, фу, свои!

Мохнатый охранник мотнул головой — понял, мол — и разлегся у порога.

— А почему Боцман? — разрядил обстановку я. — Ругается?

Бабушка рассмеялась, и наличие у нее чувства юмора вселило надежду, что мы поладим.

Мы пошли, но не в дом, а в отдельно стоящую летнюю кухню, примыкающую к гаражу. Внутри была самая настоящая дровяная печь с железным верхом, где, когда она топилась, можно было готовить, а сейчас на расстеленной газете сох табак и лежала трубка.

Бабушка шагнула в соседнее помещение, где хранились дрова и рычал холодильник «Донбасс» с ручкой, как у ретромобиля. Открыла холодильник.

Со стены над кухонным столом на нас смотрели счастливые и молодые… Наташка с незнакомым мужчиной с военной форме. Конечно, это была не Наташка, а бабушка, но до чего же поразительное сходство! И характер сестра наверняка унаследовала от нее.

Наташа и сама оценила сходство, замерла с открытым ртом, потянулась к фотографии, уронила руку. Закрыла рот, губы ее задрожали, а потом она как заревет…

Грохнулся наземь обрез — я сразу схватил его и сунул под ветровку.

Бабушка, конечно, увидела оружие, но сделала вид, что ничего не заметила. Швырнула на стол творог, обняла внучку, а я вылетел на улицу, чтобы не мешать им. Пес Боцман перевернулся желтым брюхом кверху и растопырил лапы — чеши, мол. И я почесал его мощный грудак, приговаривая:

— Чеширский же ты пес! Матерый шерстяной волчара!

Показывая, как ему хорошо, Боцман закатил глаза и вывалил язык.

Утомившись чесать пса, я прошелся по двору, оценил, что петли на калитке разболтались, забор неплохо бы покрасить, розу в палисаднике — обрезать… Тюк! — мне по макушке ударил сорвавшийся с огромного дерева зеленый абрикос.

Я запрокинул голову: ветви ломились от плодов, причем это была не дичка, а так называемые ананасные абрикосы, продолговатые и крупные. Летом они стоили дурных денег.

В сопровождении Боцмана я отправился в огород — оценить масштаб предстоящей помощи.