Вперед в прошлое 10

Вкупе с красными от вспышки глазами — вампир!

— Идешь? — позвала меня Наташка из прихожей.

— Карауль деда, — велел я Борису. — Нам надо поговорить. Если дед позвонит, выбегай на порог и ори — я услышу, мы тут недалеко.

— Ладно, — пробурчал Борис, и мы с краснолицей Наташкой направились в лес, туда, где летом от меня огреб Андрюша.

За нами увязался Боцман, и я не стал его прогонять. Только мы отошли от калитки, как Наташка начала жаловаться:

— Задрала меня эта грымза. То огурцы я. Видите ли, крупно порезала — она меня отчитала. То квадратики картошки несим… симметричные… — Наташка осклабилась и передразнила ее — аж страшно стало: — «Вечно как приведешь в дом — то шлюху, то безрукую жидовку. И нравится же такое — тощая, ни груди, ни бедер! А вот я была… Брюнхильда!» Тьфу. Сиськи, как вёдра, аж спина сутулая!

— Дура неадекватная, — прокомментировал я, Натка продолжила:

— А он даже не заступился, как будто так и надо. А у самой гангрены шнобель — во! Ей только за него дали бы в Израиле гражданство. Я-то про евреев много знаю после спектакля, который мы ставили, и у этой жабы именно такой нос! И глаза чуть навыкат. А все туда же — арии, голубая кровь. Гитлер капут!

— Самый ярый антисемит — еврей, которого обидели родственники, — сказал я.

— Старая гангрена, — прошипела сестра и пнула торчащий из земли пень. — Профессорша, блин! Из Ма-асквы приехала в наше село неасфальтированное.

— А лет ей сколько? — спросил я.

— Да старая совсем. Больше семидесяти, и с Андреем — сю-сю-сю, сю-сю-сю. А он в рот ей заглядывает, как баран! А я-то думала, он взрослый, самостоятельный. Эх…

— Что такое свекровь без «кровь», — процитировал я старую шутку… старую для меня-взрослого.

Но Наташке понравилось, она заулыбалась.

— Точно. И зовут ее Анна Семеновна! Наверное, она была какой-нибудь Гольдман, потом замуж вышла, стала Исаева. Вот чего она до меня додолбалась?

— Ты… — Я задумался, подбирая правильное слово и пытаясь выявить причину недовольства свекрови, — пыталась поставить ее на место?

— Нет! — возмутилась Натка. — Я вела себя, как овца, самой противно. А потом просто накинула пальто и убежала, чтобы прямо там не разреветься.

Сестра сморщила нос и качнулась с пятки на носок. Стало обидно за сестрицу. В кои то веки она решила быть тихой и смиренной и получила по носу. Мало того, несовершеннолетняя девочка пару месяцев содержала сорокапятилетнего лба, она точно не заслужила такого обращения. Не говоря о том, что этот лоб оказался сыночкой-корзиночкой, позволяющим вытирать ноги о свою женщину. Аж захотелось поехать к Андрею и сказать все, что я об этом думаю.

— Что будешь делать? — спросил я.

Наткины губы задрожали, она мотнула головой, не в силах выдавить из себя ни слова, и я обнял ее.