Возвращается муж из командировки… (СИ)

Тон «с вашего позволения» был таким, что я внезапно поняла, что Егор — тот еще тролль. Он безмятежно пил чай, Кефир затарахтел на его руках. А маменька моя пришла в себя после отца-кандидата наук. Интересно, кстати, это правда?

— А какие у вас намерения по отношению к Лесе?

Вот тут я не выдержала. Я просто не узнавала свою маму. Что это, блин, за вопросы позапрошлого века, мам? Какие, мать их, намерения?! Мама, я с этим парнем вчера в первый раз сексом занялась! Где ты выкопала эти «намерения»?!

— Мама!

— Самые серьезные.

В этот раз и приступ кашля был серьезным. Егор завозился, пытаясь освободить руку, чтобы похлопать меня по спине, но мама успела быстрее. Материнская рука несколько раз звонко шлепнула меня по спине, под нос мне сунули кружку.

— Попей чаю, Леся, — а потом мама снова обратилась к Егору: — А что значит — серьезные? Вы планируете пожениться?

Свой лимит по кашлю я исчерпала. Зато отчетливо чувствовала, что щеки наливаются таким горячим и, наверняка, красным, что того и гляди — лопнут. Я уставилась в кружку. Мне никогда в жизни не было так стыдно. Мама, что ты творишь?! Что ты говоришь такое?! У меня бухало сердце, в ушах шумело, и еще я чувствовала в себе острую потребность зареветь — знаете, вот прямо в голос. Все это свалилось на меня совершенно неожиданно. К такому вот унизительному сватовству я оказалась вообще не готова. Я даже не предполагала, что подобная сцена когда-нибудь будет в моей жизни.

— Знаете, этот вопрос мы будем обсуждать только с Лесей, — а вот голос Егора звучал абсолютно спокойно. — Когда мы примем это решение, вы, Елизавета Владимировна, будете в числе первых, кого мы поставим в известность.

Наступила тишина. А потом послышался голос матери — уже совсем не такой требовательный и инквизиторский.

— Хорошо. Я поняла. Я пойду, наверное. Леся, проводи меня.

Я, не глядя на Егора, пошла в прихожую. По дороге смахнула все же выступившие от обиды и унижения слезы. Но это было еще не все. На прощание мама вдруг обняла меня и сказала: «Кажется, он славный, Алеся».

Это стало последней каплей. Я ничего не ответила. И уж тем более не обняла в ответ. Меня сейчас всю просто так тонко нашинковали, что я никак не могла собрать себя в нечто целое. Я так и осталась стоять в прихожей, привалившись спиной к входной двери.

Пока по мою душу не пришли оба мои мужика — рыжий и русый. Оба с одинаковым встревоженным видом.

***"

"Вид у Леськи был совершенно измученный. А еще — растерянный и смущенный. Я догадывался, что причина этого — ее мама. Я бы даже пошутил что-нибудь на эту тему — ну потому что смешно же. Я как-то ну совсем не воспринял всерьез расспросы Елизаветы Владимировны. Все, что касается меня и Леси — касается меня и Леси. И точка.