Возвращается муж из командировки… (СИ)

Я… я выросла без матери, она умерла, когда мне было шесть… Папа… папа любил меня, но был очень требователен ко мне… Он… он… он… — Ада вздрогнула всем телом, так, что мне даже стало страшно. От силы этого неконтролируемого движения.

— Он заставил тебя? Увез силой?

Ада замерла. А потом вдруг остановилась и резко подняла голову. От ее взгляда я похолодел. Он был яростным. А ярость цельнометаллической женщины — это вам не шутки.

— Нет! — отчеканила она. — Никто меня не увозил силой, не опаивал, не лишал воли. Никакой гребанной мелодрамы, Егор. Я просто позволила себя уговорить. Потому что была слишком подвержена влиянию своего отца. Потому что струсила. Потому что оказалась слабой. Потому что не нашла в себе силы бороться за то, что мне дорого. Я оказалась слабой, безвольной, молодой дурой. Я совершила ошибку, за которую буду расплачиваться всю жизнь. Потому что потеряла самого дорогого для меня человека. Тебя, Егор.

Она резко развернулась — и быстро пошла к выходу.

— Ты куда?!

— Курить.

Я какое-то время стоял как дурак на танцполе. Оказалось, что музыка смолкла. Оказалось, что на танцполе я стою один.

— Погоди, я тоже хочу курить! — непонятно кому сказал громко я. И ломанулся к выходу из ресторана.

На улице около ресторана Ады не было. Черт, куда она могла подеваться?!

Я обнаружил ее у служебного входа в ресторан. В компании мусорных баков. И ни хрена она не курила. Она рыдала."

"Вся из себя такая успешная, с высокодоходной ИТ-компанией, с бриллиантами в ушах, с «мерседесом» — Ада рыдала в паре метров от мусорных баков, уткнувшись лицом в шершавую стену ресторана.

Я ни разу в жизни не видел, чтобы люди так плакали. Громко, захлебываясь, трясясь всем телом, подвывая, делая такие шумные вздохи, что, кажется, вот этот вдох будет сейчас последним. Мне стало страшно.

Это истерика. Вот точное слово.

— Ада… — тихонько позвал я ее. Она словно не слышала меня, потому что ничего не поменялось. Она продолжала трястись, уткнувшись лицом в стену и издавая эти страшные звуки. Я протянул руку и осторожно коснулся ее плеча. — Ада…

Она еще громче взвыла, потом зашипела.

У меня было полное ощущение, что Ада сошла с ума.

Нельзя цельнометаллическим женщинам плакать. Они от этого могут заржаветь. И сломаться.

Я выдохнул — так шумно и громко, что на какое-то время перекрыл звуки, которые издавала Ада.

— Мама…

И ни-че-го не произошло. Я тут, можно сказать, внутренний переворот совершил. Произнес слово, которое, как я был уверен, я никогда не скажу. И что? И ничего.

Она продолжала рыдать.

— Мама… Мам… Мам, ну чего ты…

Ничего не менялось. Такое ощущение, что она меня не слышала. И даже стала рыдать еще громче. Еще отчаянней. И трястись она стала еще сильнее.

Я понятия не имел, что делать в таких ситуациях.