Средний возраст

«Пришла попрощаться с тобой», — сказала Яфэнь.

«Куда ты собралась?» — удивилась Лу.

«Мы подали заявление на выезд в Канаду, и вот паспорта уже на руках», — пряча глаза, ответила Яфэнь.

Лу знала, что отец Лю имел в Канаде врачебную практику и в письмах не раз звал их к себе. Но что они решатся на это, было для нее полной неожиданностью.

«Надолго едете? Когда вернетесь?»

«Надолго ли? Да, возможно, насовсем», — с напускной веселостью ответил Лю.

Лу изумленно посмотрела на подругу.

«Яфэнь, почему ты мне раньше не сказала?»

«Боялась, станешь отговаривать, боялась себя — вдруг не выдержу», — потупясь и не решаясь взглянуть Лу в глаза, сказала Яфэнь.

Между тем Лю извлекал из сумки свертки с продуктами и, вытащив под конец бутылку вина, торжественно произнес:

«Вы еще не ужинали? Вот и чудесно. Имею честь пригласить вас на прощальный банкет».

9

Это был невеселый банкет, на котором они не столько пили вино, сколько глотали слезы, а вкус еды портила горечь пережитого.

Цзяцзя заснула, Юаньюань пошел к соседям смотреть телевизор. Лю поднял рюмку с вином и с горечью сказал:

«Человеческая жизнь… да, это штука трудно прогнозируемая. Мой отец был врачом, он хорошо знал древнюю литературу, с детства привил мне глубокую привязанность к классической поэзии, и я страстно мечтал стать писателем. Но судьба распорядилась иначе: я унаследовал профессию отца. Как-то незаметно промелькнуло тридцать лет. Отец всю свою жизнь был осмотрителен и свою житейскую мудрость излагал так: «Многословие — к беде». К сожалению, этого я у него и не перенял. Язык мой — враг мой, отсюда все мои беды, обожаю поговорить, высказать свое мнение. Ни одна политическая кампания не обошла меня стороной. В пятьдесят седьмом году, едва окончив институт, сразу угодил в правые, ну а во время культурной революции и говорить нечего — с меня семь шкур спустили. Я — китаец, и пусть у меня не бог весть какая высокая политическая сознательность, но я люблю свою родину и хочу видеть ее сильной, процветающей. Мне и самому не верится, что я в свои пятьдесят лет вдруг решился навсегда покинуть родину».

«А разве нельзя не ехать?» — тихо спросила Лу."

"«Да, действительно. Я сто раз задавал себе этот вопрос. — Рюмка, наполовину наполненная красным вином, дрогнула в его руке. — Бо́льшая часть жизни уже позади, много ли мне осталось? Почему же останкам моим суждено покоиться в чужой земле?»

Сидевшие за столом притихли, слушая прощальные излияния Лю. Он вдруг остановился, запрокинув голову, залпом осушил рюмку и продолжал:

«Да, я недостойный сын своей нации!»

«Старина, не говори так, мы-то знаем, сколько лиха ты хлебнул за эти годы, — наполняя его рюмку, сказал Фу Цзяцзе.