Средний возраст

Но как хочется жить! Уже занимается заря, курс переменился, большая правда отмежевалась от огромной лжи, начинаются „четыре модернизации“, и дело Ло Цюня не может тянуться вечно. Никому не удастся повернуть вспять колесо истории. В такое время — столько лет мечтали мы об этом с Ло Цюнем! — конечно, горько говорить о смерти.

Но мы же, в конце концов, убежденные материалисты и не можем закрывать глаза на то, что есть на самом деле. Я заболела, когда Линь Бяо и „банда четырех“ навесили на Ло Цюня ярлык контрреволюционера, бросили его в так называемый штаб диктатуры масс. Чтобы спасти книги и рукописи, я с помощью старых крестьян сквозь ураганный ветер и ливень перетащила его вещи в горную пещеру и не выдала их местонахождения, терпя невыносимые издевательства и пытки. А потом нас с Ло Цюнем привязали друг к другу и заставили простоять на коленях в грязи несколько дней и ночей. Вот тогда-то я и заболела. „Банда четырех“ господствовала слишком долго, у меня не было возможности лечиться, и положение мое безнадежно.

Вот почему я не могу не писать так длинно. Мы же когда-то были близкими друзьями, и хотя потом наши пути разошлись, все же остались в душе слова, которые хотелось Вам высказать. Ведь я верю, что кровавый урок этого десятилетия Вас, в сущности, неплохого, умного человека, должен был подвести к правильным выводам из собственного прошлого и Вы сами четко отделили правду от лжи.

О Вашей личной жизни я знаю мало и не хочу ее никак оценивать. Что же касается меня — я счастлива.

Цинлань.Декабрь 78 г.»."

"8

Дочитала письмо. Сижу в комнате, не в силах пошевелиться.

Ее восторг и гнев, выплеснувшиеся с такой откровенностью, поразили меня как гром, и, упершись кулаками в щеки, я долго пребывала в оцепенении, пока дочь не вбежала в комнату.

— Мама! — с криком бросилась она ко мне. — Ты что же, ничего не ела?

Я встала, отбросив волосы, и попыталась улыбнуться, но мое нервное состояние не укрылось от ее острого взгляда. Она посмотрела на меня и, прильнув, спросила:

— Что-то случилось, мама?

— Ничего!

— В лице кровинки нет, а говоришь, ничего не случилось!

— В самом деле ничего!

— Не верю! — Она повела меня из комнаты. — Ты чем-то расстроена. Опять последыши «банды четырех»? Но ты не поддавайся, выдержи характер. И они еще смеют поднимать голову!

Я приласкала ее, позволила усадить себя за стол. Через силу поев, я в конце концов приняла решение.

Письмо Цинлань помогло мне осмыслить свой путь, понять, что далеко не все мои поступки объясняются исторической ситуацией. Я гордилась тем, что вышла из «красных дьяволят»[70], — так что же я сделала для защиты идеалов, в которые всегда верила? Мое отношение к Ло Цюню — вопрос отнюдь не только личный, он связан с моими взглядами на жизнь вообще.