Средний возраст

Поглаживая Пестрого Тигра, отец частенько приговаривал:

— Социализм — это ведь как воз, и тебе на первых порах придется его тащить!

А сейчас сын, стоя перед постелью отца, виновато опустив голову, говорил:

— Отец, Пестрый Тигр уже одряхлел…

— Не об этом речь… не об этом, — борода старика мелко дрожала.

— Отец, вот на будущий год соберем хороший урожай, купим вам быка…

— Да не об этом я… не об этом…

— А о чем же, отец?

— Я говорю, — старик приподнялся на локтях и взглянул прямо в глаза сыну, — скажи отцу правду… нужны мы еще партии или нет? — И прикусил угол одеяла. Его худые плечи вздрагивали.

— Партии мы нужны, мы нужны ей! — Подавив волнение, сын печально добавил: — Партия не знает, что мы голодаем…

— Тогда еще ничего, тогда еще ничего. — Старик с трудом поднялся, сел на постели и с жалостью взглянул на сына. — Как ты есть секретарь… нельзя, чтобы ты свалился, ни в коем разе нельзя… Посмотри, сельчане голодают, но ни один из них не ушел в чужие края, не ропщет. А почему, ты подумал? Да потому, что верят в партию. Сын, жизнь и смерть этих четырехсот людей зависит от тебя. Знаю, и у тебя в животе пусто. Ежели будет совсем невтерпеж с голодухи, вспомни, как мы перемогли тридцать первый год Республики[63], вспомни мать, которая умерла от голода на дороге в чужих краях. Чего бы это ни стоило, надо помочь сельчанам пережить эту весну. Сынок, отец молит тебя… молит тебя!

Тунчжун опустился перед постелью старика на колени, в глазах его стояли слезы:

— Я ваш сын, отец, я не забуду эти слова.

4. За бахвальство не взыскивают

Мясо взвесили, на весы положили и потроха. На каждого человека пришлось по девять лянов и три цяня[64]. Разделили мясо между коммунарами по справедливости. Ночью вместе с мясом поделили и оставшиеся в столовой капусту, репу, уголь. Коллективную столовую, бывшую в течение года самым посещаемым местом, без лишнего шума закрыли. В ста двадцати дворах села Лицзячжая теперь разожгли уголь, развели огонь, в котлах клокотала вода. Над горшками, медными тазами, эмалированными кастрюлями вился дымок. Варилось мясо Пестрого Тигра и еще нескольких старых быков, сослуживших людям свою последнюю службу.

— Не буду есть, кусок в горло не лезет! — бригадир Чжан Шуанси сидел, закрыв глаза и поджав под себя ноги, словно в молитве. Он оттолкнул от себя большую, расписанную синими цветочками пиалу, которую протянула ему жена.

— На кого ты злишься? — спросила она.

Чжан Шуанси вдруг вскинул руки и ну давай хлестать себя по щекам, приговаривая:

— Вот на кого, вот на кого!

Испуганная жена схватила его за руки:

— Владыка небесный! Ты же себя бьешь!"

"— Кого надо, того и бью! — И Чжан Шуанси снова принялся хлестать себя по лицу.