Средний возраст

Однако Тянь Чжэньшань никогда не забывал Ли Тунчжуна — человека, появившегося на свет на обочине дороги, когда его родители искали спасения от голода, батрака, в десятилетнем возрасте отданного в пастухи, командира отряда народного ополчения во времена земельной реформы, добровольца в годы войны против американских захватчиков в Корее. Демобилизованный по инвалидности, Ли стал секретарем партячейки большой сельскохозяйственной бригады поселка Лицзячжай. Все называли его «хромой секретарь». И именно этот Ли Тунчжун незадолго до смерти вдруг оказался «преступником, который вступил в сговор с заведующим зернохранилищем, подбил введенных в заблуждение людей на грабеж государственного склада».

Ныне история вынесла свой приговор: Ли Тунчжун невиновен! И несмотря на жаркие дебаты в уездном и окружном парткомах по поводу его реабилитации, несмотря на то, что некоторые товарищи продолжали сомневаться даже после принятия резолюции, восстановившей его честь, только что принявший дела секретарь окружкома партии все же решился лично участвовать в митинге, посвященном реабилитации. Чтобы люди извлекли из этой истории урок, лучше относились друг к другу, он отправился в маленькое горное селение, покинутое им девятнадцать лет назад, навестить заросшую бурьяном могилу и «снять кандалы проклятия с одной погибшей души».

Подпрыгивая, «джип» быстро бежал по горной дороге. Тянь опустил боковое стекло. Свежий ветер с гор оросил дождевыми каплями его изборожденное бесчисленными морщинками лицо. Он закрыл глаза. И в его памяти всплыла поразительная история девятнадцатилетней давности.

2. Весенний голод

Превращение секретаря партячейки Ли в грабителя произошло весной 1960 года.

Великий голод пришел той проклятой весной в Лицзячжай. Со дня Начала весны[56], когда в огромном котле, залитом пятью данями[57] воды, была сварена последняя миска кукурузной муки, четыреста девяносто с лишним человек, взрослых и детей, вот уже в течение трех суток ели одну вареную репу, да и той осталось уже немного. В полдень директор столовых трех производственных бригад дядюшка Лаоган плакал тайком, сидя на корточках в углу пустой кладовки, и причитал:

— Владыка небесный! Обрати на нас очи свои… От сумы нищенской оборони…

Плач хуже заразной болезни! Плач дядюшки Лаогана выполз сквозь щель неплотно притворенной двери, его подхватили сперва старухи, пришедшие с горшками в столовую за похлебкой, потом молодые женщины, у которых дома кричали от голода ребятишки, затем плач принял размеры эпидемии, против которой и мужчины были бессильны.

— Нельзя плакать, нельзя! — «Хруп-хруп…» — поскрипывал снег под тяжелым протезом. Это Ли торопится из конторы большой производственной бригады.