Разворот на восток

Хорошо, что среди попутчиков, ехавших со мной в одном купе, оказалась одна чудесная старушка – просто классическая Арина Родионовна: худенькая, но крепкая, шустрая, говорливая, с острым взглядом светло-голубых глаз. Одета она была причудливо: в какое-то старинное залатанное пальто и расшитую цветами застиранную шерстяную юбку, ноги ее были обуты в валенки, тоже с какими-то узорами. Голову ее украшал некогда роскошный, но сейчас изрядно потрепанный платок, и из-под него выбивались на лоб совершенно белые пряди. Лицо у нее было приятное, все в добрых морщинках, а руки – смуглые, иссохшие, с узловатыми пальцами: очевидно, ей пришлось много трудиться на своем веку… Я с удивлением отметила, что у нее довольно хорошие зубы, и это навело меня на мысль, что она не столь стара, как можно подумать. Звали ее Авдотья Прокофьевна. Она ехала к своей дочери, которая сейчас проживает в Алма-Ате. Эта милая бабулечка с удовольствием возилась с моими детьми и помогала мне за ними ухаживать. Ее помощь была очень кстати, словно послала мне ее сама судьба. «Иии, милая! Отчего дитев-то не понянькать – я с дитями-то управляться умею! – говорила она с приятным распевным приволжским говорком. – То ж ангелочки светлые, чистые, не то что великовозрастные иные…» Говорила, и косилась на другого попутчика – толстого лысого дядьку с вечно недовольным выражением лица и черными (крашеными, что ли?) усами, который за всю дорогу не сказал и слова, а только мрачно пялился в окно и нервно потирал пальцы. Я подумала, что этот холеный, как будто и не было тяжелой войны, мужчина – из племени советских партответработников. Очевидно, он чем-то проштрафился перед начальством, провалил какое-то важное дело – и теперь его с понижением ссылают из Москвы на окраину, превращая из полубога в обыкновенного смертного. Его ужасно раздражало все вокруг, а особенно мои дети. Он постоянно морщился, когда они начинали плакать, и требовал их успокоить. И только моя военная форма, да орден Отечественной войны, которым меня наградили за участие в боевых действиях под командованием моего мужа, заставляли Василия Гавриловича соблюдать по отношению ко мне этикет. Будь я в гражданской одежде – ох и наслушалась бы я от него разных резких слов.

Четвертым обитателем (точнее, обитательницей) нашего купе была довольно красивая женщина лет тридцати пяти; она тоже не отличалась разговорчивостью и почти все время лежала на своей полке, время от времени принимаясь шептать что-то невнятное. «Блаженная, что ль?» – тихо говорила Авдотья Прокофьевна и мелко крестилась под негодующе-брезгливым взглядом усатого толстяка.

Когда до конечной станции остался последний перегон, я разволновалась не на шутку. Меня просто трясло, и я ничего не могла с этим поделать.