Восточное наследство

Все туда-сюда, туда-сюда бегают.

Спешат, друг друга не любят. Как только люди там всю жизнь свою выдерживают? Моя за четыре дня чуть совсем не умер. Слава богу, у нас городок тихий. Идешь по улице спокойно.

Навстречу тебе люди улыбаются, уважение выказывают."

"— Как же называется этот райский городок? — спросил Петр Григорьевич. Узбек ответил. Ерожина что-то кольнуло. Он отвернулся, делая вид, что глядит в окно. Ерожин отчетливо, словно это было вчера, вспомнил ночь, проведенную на квартире узбекского друга, и покраснел. Покраснел, как мальчишка, до кончиков волос. Наверное, у каждого мужчины бывает такое в жизни, о чем потом до конца дней вспоминать стыдно. А память держит, не отпускает. Так и та ночь в биографии подполковника время от времени выплывала и обжигала стыдом.

Сосед понял, что разговор не получается. Он еще немного повозился в кресле и наконец, устроившись, засопел. Внизу под крылом расстилался белый дымчатый пол из облаков, круглясь к горизонту. В глаза била ослепительная синь неба. Малюсенькая беленькая стюардесса, которую Ерожин сразу окрестил мормышкой, тянула по проходу тележку с минеральной. Ерожин закрыл глаза и притворился, что спит.

18

С Михеевым прощались в небольшом зале фонда Севы Кроткина в Гнездниковском переулке. Фоня лежал в дорогом дубовом гробу, приготовленный к последней своей презентации. Специалисты из ритуальной конторы дело знали. Лицо покойного дышало свежестью, на щеках застыл легкий румянец. Панихиду назначили на час дня.

Степаниду Федотовну и Фрола Ивановича, родителей Фони, Сева сам встретил на Ярославском вокзале. Кроткин год назад неделю гостил на родине Михеева, тогда и познакомился с его родителями. Степанида Федотовна не плакала. Только при выходе из вагона ткнулась в Севину грудь и застыла на мгновение. Водитель Кроткина подхватил допотопный дерматиновый чемодан и рюкзак.

— Не побей! Там банки с грибами, — предупредил Фрол Иванович и громко заплакал.

Плакал открыто, не вытирая слез и не обращая внимания на любопытные взгляды. Его с трудом довели до машины.

— Может, сто грамм? — предложил Сева, видя, что отец Фони нуждается в поддержке.

— Рано. Придет время, помяну, — ответил Фрол Иванович и, перестав потакать, уселся на заднее сиденье.

— Так всю дорогу, — пожаловалась Степанида Федотовна. — То молчит часами, то плачет в голос. Как эту страшную телеграмму принесли, взял ружье и в лес. Я за ним. Испугалась — руки на себя наложит. А он мне: «Не бойся, мать, грех на душу не возьму. Мне горе выводить надо. В лесу без народа легче. Ты ступай на станцию за билетами». И ушел. Пять часов ходил. Воротился за час до поезда. А мне каково ждать? Я уж и грибков для поминок из бочки достала и в банки закатала, и солонинки. Только пирогов с вязигой напечь не успела.