Восстание

И, словно повозка везла его во времени назад, возникали перед ним в обратной последовательности все события дня: безглазое лицо монгола в остроконечной шапке пагодой, лысый холм с черной вершиной, степь, степь и опять степь, потом станция Адриановка и красные вагоны воинского эшелона, из которых по громыхающим трапам сводили оседланных лошадей.

Повозку покачивало и встряхивало на каменистой дороге, и когда Нестеров открывал глаза, в полумраке перед ним маячил провисший брезент потолка и под порывами ветра, как паруса, вздувались брезентовые стены.

Никита приподнимался, прислушивался к шуму ветра и к гулу орудийных выстрелов, потом снова опускал голову и закрывал глаза.

Теперь время обгоняло события. Он видел бой, который только-только должен был разыграться на берегах Онона, отстреливающиеся бронепоезда белогвардейского атамана Семенова, бегущие желтые цепи семеновских баргутов, скачущую под желтыми знаменами кавалерию…

«Куда теперь Коптяков поведет сотню? — думал Никита. — Нам было поручено охранять фланг наступающих войск… Но теперь Оловянная близко и, наверное, наши повернут снова к железной дороге. Они будут наступать вместе со всеми, только я не буду…»

Нога болела. С приближающимся вечером приходил озноб, мысли путались и беспорядочно сменяли одна другую.

Никита понял, что теперь ему придется надолго покинуть отряд и надолго расстаться с друзьями. Его отвезут в госпиталь, а отряд уйдет за Онон к границам Маньчжурии.

Никита беспокойно заворочался на своей подвесной койке, и нога заболела сильнее. Ногу жгло, как будто она лежала на горящих углях, раскаленная и неподвижная, точно чугунная болванка на горне, и жар от нее растекался по всему телу.

Брезентовую койку качало, как лодку на волнах. Жар рос, и мысли Никиты становились похожими на сновидения. То он видел Василия Нагих, с хмурым лицом стоящего над кровавой портянкой, то домики родного шахтерского поселка при Черемховских рудниках и белый снежный пустырь.

…Ветер метет снег и словно гребнем расчесывает тонкие ветви единственной на пустыре березы. Далеко впереди, за изгибом насыпи, как сирена в бедствие, гудит паровоз.

Никита бежит через пустырь. Он один — все уже на станции. Только бы успеть к выдаче оружия, к посадке в вагоны.

Встречный ветер мешает бежать, перехватывает дыхание, бьет в лицо сорванным с насыпи снегом.

Возле железнодорожной насыпи — толпа. Сейчас, в бреду, Никита яснее, чем сквозь снег, чем тогда, видит знакомые лица шахтеров. Вот он на улице вместе со всеми и за плечами у него винтовка.

поет красногвардейский отряд, и вместе с отрядом поет Никита.

На улицах пусто и только тускло, колеблемые ветром, горят заснеженные фонари. Под фонарем Никита видит мать.