Восстание

«Странно… Куда они могут ехать? — подумал Колчак и вдруг вспомнил слова Волкова: «Директории жить осталось недолго». Неужели сегодня? Нет-нет, еще рано… Но почему же нет? Сейчас самое подходящее время — Болдырев в отъезде…»

Он оперся локтем о подушку и, затаив дыхание, смотрел в черное окно.

«Может быть, сегодня?.. Может быть, слова Волкова были действительно предупреждением?.. Но неужели сегодня?..»

И тут ему припомнилась последняя беседа с лидером сибирских кадетов Пепеляевым, родным братом фронтового генерала. Они встретились десять дней назад, перед самым отъездом его — Колчака — на фронт, и разговаривали секретно, с глазу на глаз.

«Пепеляев! Он тоже предупреждал… Тогда у них только что прошло тайное совещание противников директории… Английский офицер связи Стевени, Пепеляев, Иван Михайлов, Лебедев… Кто еще? Кто-то из ставки… Я дал согласие, и, может быть, теперь они начали… Почему же они не предупредили?.. Нет-нет, этого не нужно… Я сам сказал, что хочу быть в стороне, хочу остаться независимым от каких-либо партий и политических групп… Так нужно… Диктатор должен быть выше партий… Когда все будет сделано, они позовут меня… Меня изберут и провозгласят… Это сделает армия… Армия — вооруженный народ… Пепеляев обещал молчать — пусть мое согласие останется в тайне… Так нужно… Но неужели сегодня?..»

Ему захотелось сейчас же встать, пройти в соседнюю комнату, где около телефона дремал дежурный ординарец, позвонить к коменданту города и разузнать о странном ночном передвижении конных воинских частей. Он даже приподнялся было, но заставил себя снова лечь.

«Нет, это может показаться подозрительным… Я должен быть в стороне…»

Он натянул на плечи одеяло и опять скосил глаза к черному окну.

Он лежал неподвижно, насторожившись, и прислушивался. Рука затекла, но он не шевелился, боясь упустить какой-то важный звук на улице, звук, появления которого он подсознательно ждал. От тишины звенело в ушах, и сквозь этот звон едва слышалось размеренное постукивание маятника в соседней комнате.

«Военная диктатура…»

О ней он непрестанно думал с того мгновения, как получил на Черном море телеграмму об отречении царя Николая и об отказе великого князя Михаила Александровича занять престол свергнутого брата. Тогда он понял, что монархия, которой служили его отец, дед и прадед, умерла, что восстановить ее уже невозможно, а новой династии не создать. Он присягнул новому правительству, но в душе остался монархистом. Он решил ждать. «В конце концов я служу не той или иной форме правительства, а служу родине своей», — говорил он своим офицерам, но родина всегда оставалась для него прежней Россией с двуглавым орлом и царским скипетром. Новой России он не принял и отверг ее. Он ждал.