Восстание

Юродивой назвали, а в списках своих «Безымянной» числят. — Она помолчала и прибавила: — И тебе не скажу. Зачем? У тебя своей заботы много, а они еще обо мне пытать будут… Лучше тебе и не знать. Зови хоть Безымянной…

Женщина замолчала, и опять было слышно, как капля за каплей падала на пол вода.

Наталья ближе подвинулась к Безымянной и чувствовала ее размеренное дыхание, как будто та сразу уснула.

Потом Безымянная спросила:

— А тебя за что сюда заперли?

— За солдатские рукавицы, — сказала Наталья. — Рукавицы нас шить заставляли, а я бабам крикнула, чтобы не шили. Наверное, зачинщицей посчитали…

— Выдал кто-нибудь? — спросила Безымянная.

— Была у нас одна… Может быть, запугали… — сказала Наталья.

— Со страху ли змея жалит, со злобы ли — все равно змея, все равно люди от нее гибнут… Страх, он тоже подлость… Страх им только на руку…

— Да-да, — торопливо сказала Наталья, вспомнив, как испугалась, когда скрипнул топчан. — Правильно вы говорите… И чего нам бояться? Смерти? Так она никого не минует, коли время придет.

— Никого, — сказала Безымянная.

В коридоре где-то лязгнуло железо, кто-то вскрикнул и что-то глухо ударилось о стену. Наталья приподняла голову и прислушалась. Но все стихло, и только падающие с потолка капли продолжали долбить каменный пол.

— Видать, по соседству кого-то привели, — сказала Безымянная, вздохнула и спросила: — А ты из красноармеек будешь?

Наталья вспомнила Василия, вспомнила ту ночь, когда они решили стать мужем и женой, и сказала:

— Да, красногвардейцем он был…

— Нет, тогда жив был, а теперь не знаю… Скрывался он…

— Не знать лучше, — сказала Безымянная. — Все надежда есть… — Помолчала и проговорила совсем тихо, тише, чем ударялись об пол капли воды. — А моего убили. Сама видела, и надежды у меня никакой нет, разве ночью пригрезится, что обозналась…

Тьма в камере была такой густой, что к ней не могли привыкнуть глаза и Наталья не видела даже очертания лица Безымянной. Однако ей казалось, что она видит его — такое же строгое, как у Василисы Петровны, с такими же суровыми морщинами на лбу и складками у сомкнутых губ. И опять у нее появилось чувство, что не с Безымянной она разговаривает, нет, а сама Василиса Петровна рассказывает ей о себе, о своем когда-то погибшем муже.

— Теперь вас как жену его арестовали? — спросила Наталья.

— Нет, — сказала Безымянная. — Мы без повенчания жили. Они и не знают, что я ему жена, все допытываются — кто такая, откуда, фамилия как. Сюда посадили, говорят: «Посидишь — надумаешь».

Она вздохнула и легонько покашляла в руку.

— Кочегаром он был, — потом глухо сказала она. — Кочегаром на паровозе ездил. Как чехи нагрянули, со своих мест уехал и в дальнее депо поступил, потом меня к себе вызвал.