Восстание

 — Он непременно приедет и непременно пойдет по этой же тропинке…»

Мария Прокофьевна догнала Лену недалеко от городского берега.

— Наконец-то пришли, — сказала она. — Ну, и натерпелась я страха… Как ты?

— Хорошо, — сказала Лена и обернулась.

Солнце село, и огни на реке гасли. Только самые высокие льдины еще багровели красными гребнями. Сумерки скрыли противоположный берег, и пар над полой водой повис темными космами, как разорванный ветром дым. Среди льдов пробирались цепочкой люди. Они теперь казались совсем черными. И глубокие тени легли по льду реки, будто везде снова просочилась черная полая вода.

Тишину ледяной реки сменил гул вечернего города.

Лена с Марией Прокофьевной вышли на набережную.

По улицам одна за другой проносились тройки с бубенцами, с разноцветными лентами, вплетенными в хвосты и гривы лошадей. В сибирских широких кошевах сидели и лежали люди в шубах мехом вверх, мужчины и женщины с лицами, измазанными углем, с мочальными бородами, в разбойных черных масках или в масках зверей.

Нещадно визжали гармошки, слышался озорной громкий женский смех, гикали кучера, улюлюкали пьяные и храпели кони.

И чем плотнее сгущались сумерки, тем больше появлялось троек. Пристяжные, изогнувшись в три погибели, рвали постромки, выбрасывая из-под копыт рассыпающиеся в воздухе комья снега, а коренники, задрав головы в черных шорах, не видя перед собой света, мчались размашистой рысью.

В окнах богатых домов загорались бесчисленные огоньки свечей, поблескивала мишура и позолота елочных украшений, мелькали веселые лица нарядных людей.

Лена шла молча, опустив голову, и старалась касаться плечом руки Марии Прокофьевны. Шум празднующего святки города тревожил и пугал ее. То состояние восторга и радости, которое она испытала на Ангаре, сразу исчезло. И каменные дома и люди в кошевах показались ей чужими и страшными. Она словно вдруг поняла, что Никита еще не скоро сможет вернуться в этот город, что все эти люди в вывернутых наизнанку шубах и в масках и есть Никитины враги, от которых и он, и Лукин, и ее отец ушли в леса. Ей захотелось плакать. Она почувствовала себя совсем одинокой в этом огромном и страшном городе.

Мария Прокофьевна была тоже подавлена бурным празднованием святок и шла молча.

Василий Нагих пробыл в батальоне екатеринбуржцев двое суток, вместе с ними отступал, останавливался на ночевки в деревнях и только на третий день был отправлен в разведывательный отдел штаба армии в город Глазов, чтобы рассказать там о жизни ближайшего тыла белых и о том, что ему пришлось повидать на пути от Екатеринбурга.

Наслушавшись рассказов красноармейцев о положении на фронте, Нагих приехал в штаб армии угрюмым, злым и раздраженным.