Восстание

— До завтра, — сказала Лена.

Анна Тихоновна накинула шаль и пошла проводить Нестерова до ворот.

В деревне гасли последние огни. Над церквушкой у погоста узким серпом стоял месяц.

— Уходите? — спросила Анюта, когда они с Никитой подошли к плетню.

— Да, еще письмо домой написать нужно, — сказал Никита.

— Я не о том… Совсем уходите? Отряд ваш?

Анюта остановилась у ворот и пристально смотрела на Никиту.

— Не знаю… Война, всяко может случиться…

— Тогда и я с вами… Попросите товарища Лукина…

— Чтобы и мне с вами… Не могу я… Не могу здесь оставаться. Как вы уйдете, они снова вернутся… Опостылело мне на них глядеть… Не бабье дело, может, ваши товарищи скажут, нет, бабье тоже… Объясните товарищам: у нее, мол, мужа белые убили: объясните: ей, мол, среди нас место… Как же я тут останусь, если вы уйдете? Пожалуйста, попросите…

Лицо Анюты сейчас было совсем таким же, как при первой встрече с Никитой, когда она просила принять ее хлеб.

— Но ведь мы пока не уходим… Я не знаю, — проговорил Никита. — Но я поговорю, я попрошу его…

— Пожалуйста, попросите…

Анюта повернулась, не глядя на Никиту, и пошла к избе.

Никита смотрел ей вслед. Не оборачиваясь, торопливо, она поднялась по ступенькам крыльца и скрылась за дверью.

— Анюта! — позвал Никита, но Анна Тихоновна не услышала.

Никита постоял недолго у плетня, с грустью глядя на опустевшее крыльцо, потом приоткрыл ворота и вышел на улицу.

Ему было жалко Анюту и страшно за нее. Он шел медленно, и беспокойное чувство собственного бессилия помочь Лене и Анне Тихоновне, помочь и сделать их счастливыми томило его, будто и он тоже был чем-то виновен в их несчастьях, в их горе.

Около круглого дома, в котором еще только четыре дня назад лежал раненый Косояров, Никита остановился.

В окнах дома сейчас света не было, и они глядели темными провалами. И весь он рядом с невысокими избами казался нелепо огромным и угрюмым, как выброшенный на берег и всеми покинутый корабль. Длинная черная тень ложилась от него на заснеженную улицу, и чудилось, от нее, от этой тени, во все стороны расползалась та мертвящая тишина, в которой притаилось и затихло селение.

Но вдруг послышались шаги идущих строем людей. Они гулко раздавались в тишине бодрым поскрипыванием хрустящего снега. Сам воздух, казалось, запел, свистя и прищелкивая, как в зимнюю стужу поет в ночной степи разгорающийся приветливый костер.

Никита обернулся. К темному круглому дому приближался полувзвод партизан, идущих на смену полевым караулам у берега реки.

Никита одернул полушубок и, невольно соблюдая ритм шагов полувзвода, пошел к избушке, в которой все еще едва приметно теплился огонек и в которой Лукин, может быть, писал письмо Ксенье.

Лену провожали в дорогу, когда еще не вставало солнце.