Восстание

— Везла… Утром везла, как у них с японцами бой был… А тебе не сказала, тебя жалеючи… Вот тебе крест, святая икона, что, жалеючи, ничего не сказала… — Селиваниха повернулась к образам в углу избы и стала истово креститься.

Лена смотрела на Селиваниху и болезненно морщила лоб, словно понять ничего не могла или через силу сдерживала слезы, но вдруг, как бы сразу решившись, быстро подошла к Никите.

— В Черемухове. Он ранен… — торопливо сказал Никита. — Я утром у него был, обещал тебя разыскать и к нему привезти…

Селиваниха повернулась от икон и, еще не опустив руку, поднятую для креста, крикнула:

— Не слушай его, Ленка, не слушай… Не жилец отец твой… К чему с ними на муку поедешь? Завтра сама тебя свожу…

Но Лена даже не взглянула на Селиваниху.

— Я поеду с вами, я сейчас… — сказала она и, сорвав с гвоздя в стене шубу, стала поспешно одеваться.

— Поедешь? — с угрозой в голосе спросила Селиваниха, и на лице ее выступили красные пятна, а лоб побелел. Она насупилась, по-бычьи опустила голову, и маленькие глазки ее стали совсем неприметны. — Поедешь, а говорила вместе жить будем… К чему говорила? Их слушаешь, а мои слова — мимо ушей… Такова-то твоя благодарность. Не я ли тебя босой подобрала, не я ли одела, накормила? Жалела ли я для тебя кусок хлеба? Скажи, жалела?

— Для кого не жалела-то? Для кого? — вскинулся Прокоп Митрич и в сердцах шагнул ближе к Селиванихе. — Для кого? Ты за копейку с нее потом рубль хотела взять. Ты для себя копила, как в банк, на большой процент деньги клала. Вот твоя жалость… Николка у тебя никудышный вышел, от него на старости куска хлеба не жди — ему самому уход нужен. Ты все смекнула. Прокормлю, мол, девку-сироту года два-три, а потом на весь век работник даровой будет. Зачем ты от нее об отце скрыла? Зачем? Кому ты сказываешь, кто тебя во всей округе не знает? Нашелся отец — отдай девку, не задерживай, не стращай…

— Угомонись! — огрызнулась Селиваниха. — Твое дело — сторона. Не встревай. Я ее за дочь приняла, дочерью считала… Скажи им, Ленка, скажи…

Лена молчала. Накинув на плечи шубу, она торопливо ходила по комнате и беспокойно оглядывалась по сторонам. Словно забыв обо всем, никого не видя и ничего не слыша, она даже не смотрела на Селиваниху.

— Молчишь? — крикнула самогонщица. — Отвечать не хочешь? Ладно, езжай, езжай… Только, гляди, больше не возвращайся… Слышишь ты? Слышишь?

Лена остановилась, круто повернулась лицом к Селиванихе и вскрикнула:

— И не вернусь… Никогда не вернусь…

Потом она отдернула ситцевый полог, и Никита увидел вторую половину избы, широкую кровать с высокой горкой подушек и сидящего на кровати мальчика лет пятнадцати. Он сидел, сжавшись в комочек, и, как затравленный зверек, озирался кругом, страдальчески морща маленькое старческое лицо.