Восстание

 — Сам понимаешь, какие обстоятельства были. — Он помолчал, но, видимо, ему тоже сейчас хотелось говорить о Ксенье, и он прибавил: — Да и потом нас судьба свела, после революции. Вместе в партию вступали, вместе в первом Совете работали — она по продовольствию, а я по народному образованию.

— Ты собирался учителем стать? — спросил Никита.

— Нет, по наследству получилось — отец у меня в железнодорожной школе учителем был.

Лукин задумался и замолчал.

— Я тоже хотел дальше учиться, хотел за гимназию экстерном сдавать, — проговорил Никита. — Да и отец настаивал…

— Да-да, конечно, нужно было учиться, — рассеянно сказал Лукин, думая о чем-то своем.

Несколько минут они шли молча.

— Хорошая она девушка, — потом сказал Никита.

— Ксенья, говорю, хорошая девушка.

Лукин взглянул на Никиту, и тот почему-то смутился.

— Постой, постой… — Лукин придержал Никиту за рукав шубы. — Уж не влюбился ли ты в нее?

— При чем тут «влюбился», — насупившись, пробормотал Никита. — Разве нельзя о человеке хорошее сказать, если он действительно хорош?

— Не только можно, но нужно, — весело подхватил Лукин. — Да и влюбиться в такую девушку не грех. Она, брат, такой человек, что всяческой любви заслуживает.

Лукин посмотрел на него, хитро прищурив глаз. Он сразу повеселел, словно разговор о Ксенье доставил ему немалое удовольствие, и шел, пытливо поглядывая по сторонам, очевидно, стараясь все подметить и запомнить в расположении партизанского городка, где теперь им с Никитой предстояло жить.

Нестеров расстался с Лукиным около входа в штабную землянку и пошел к опушке леса все в том же праздничном и торжественном настроении от сознания новизны и важности дела, служить которому он приехал сюда, на Яблоневый хребет.

Шел Никита новой дорогой, мимо коновязей и конюшенного плетня.

Здесь лес был реже, и солнце широкими потоками ложилось на землю, сияющую так ослепительно, что приходилось жмурить глаза.

Невдалеке за коновязями снова начинались землянки, и возле них, куря и пересмеиваясь, сидели на толстом еловом кряже партизаны, видимо, собравшиеся побалагурить, покурить и погреться на скупом зимнем солнышке.

Один из них тренькал на самодельной балалайке в три проволочные струны и напевал дребезжащим бабьим голоском:

Голос у него был хрипловатый, простуженный и непонятно тонкий при его ладном телосложении и широкой шее.

Заметив Никиту, певец оборвал песенку, махнул балалайкой и крикнул:

— А ну, подходи, паря, к нашему шалашу, не отворачивай…

Никита свернул с тропинки и пошел к партизанам.