Восхождение язычника 4

Добрыня нагнулся к Владимиру и что-то прошептал.

— Значит, ты Всеслав, сын Людевита. И почто ты решил напасть на грека, да еще и посреди белого дня? Твой отец вообще знает об этом? — сурово произнес Владимир, уставившись на Всеслава.

Всеслав утерся и медленно поднялся на ноги, было видно, что ему тяжело это далось.

— Нету отца, умер он, — тяжко произнес он. — Убили его, — с каким-то ревом произнес он. — Я знаю, это ты сделал, ты, — и Всеслав начал тыкать в меня пальцем.

— Ой, дурак, — пробормотал я себе под нос, качая головой.

Взгляды всей толпы скрестились на мне.

Тяжко вздохнув, я влез на площадку.

— Здрав будь, княже, и вы, люди новгородские, звать меня Яромиром, я друг Димитра, вместе мы торговлей занимаемся, а еще я лекарь и людей могу даром своим лечить, о том многие ведают. А то, что Всеслав сказал, то лжа и поклеп. Мы на пиру с ним бились уже раз, за словеса его срамные, да я смотрю, он не уймется. Оклеветать меня хочет.

— Врешь, собака, это ты его убил, я знаю, — дернулся в мою сторону Всеслав, только дружинники его удержали.

Князь же только хмыкнул на мои слова, а Добрыня сделал непонятный мне жест головой и запустил пятерню в свою бороду.

— Сам ты пес смердящий, одна лжа из тебя и льется. Вон на торге бабы тоже болтают, что это чуть ли не я Добрыню отравил. Только на пиру том меня не было, да и в городе тоже, когда это случилось. Как же твой отец умер, да и как я, по-твоему, это сделал? — с ухмылкой произнес я.

— Вечером ему плохо стало, вышел из подворья, да и упал, пошевелиться не мог, — со слезами произнес Всеслав. — Это ты его убил своим мерзким колдовством, я знаю, — заверещал он.

— Вот оно как, мерзким колдовством, значит, — нахмурился я. — Это не колдовство, а дар божий, и убивать им нельзя, только лечить можно. Им я и Добрыню лечил тогда. Да и почто мне его убивать, что же он мне плохого сделал? Мы с ним вроде один раз то и виделись.

Всеслав ничего не ответил на мои слова, только заскрежетал зубами.

— А если бы его решил извести, сделал бы это в бою. Грудь в грудь, а ты, видать, от его смерти умом и повредился. Али еще чего есть, кроме слов твоих помойных?

— Ты это сделал, я точно знаю, — вновь начал бесноваться Всеслав.

— Значит, нету. Совсем ты скорбен умом, Всеслав. Княже, я прошу справедливости за слова эти. Нет моей вины в смерти Людевита.

После моих слов по толпе разлилась тишина, а спустя пару секунд, как люди переварили услышанное, толпа начала бесноваться. Кто орал, что Всеслава надо на кол посадить и по миру всю семью Людевита за такое пустить, кто-то требовал моей крови и говорил, что я злой колдун.

— Тихо, — поднял руку князь. — Послушал я тут и только диву даюсь.