Воронцов. Перезагрузка

Так вот эта падла, которая меня утром сегодня так разбудила!

О, а у Степана вон даже колодец есть, хоть, правда, и кривоватый. Деревня живёт, дышит, но еле-еле, как больной после тяжёлой болезни.

Эх, расширяться надо, думал я, продолжая свой обход. Да и то, что есть, обновить не мешало бы. С Петром надо ускоряться, а то такими темпами Уваровка ещё сто лет в глуши будет торчать, пока совсем не сгинет.

Я остановился у крайней избы, где Прохор чинил ворота. Мужик кряхтел, как всегда, о чём-то ворчал себе под нос, но работал исправно, вбивая колья обухом топора с такой силой, будто мстил им за что-то личное. Пот катился по его загорелому лицу, но руки не останавливались ни на секунду — удар за ударом, размеренно и точно.

— Эй, Прохор, — окликнул я его, — Бог в помощь! Как дела?

Мужик выпрямился, утёр пот рукавом и поклонился:

— Да вот, барин, ворота-то совсем прохудились. Зима была лютая, дерево поломало.

Я же тем временем прикидывал: если удастся всё-таки замутить мельницу, да торговлю с Фомой наладить, нужно будет избы подновить и даже новые ставить местами. Может, даже вон школу какую завести, чтобы детишки не только косой махать учились, а и грамоте, и счёту. Представил себе, как малышня с утра до вечера за партами сидит, буквы выводит…

В моей старой жизни для этого нужно было бы бизнес-план написать, инвесторов найти, презентации делать. А тут… тут я сам себе инвестор, сам себе инженер, сам себе директор по развитию. И сам себе барин, как бы ни было смешно, но именно так оно и работает в этом мире, где деньги — не цифры на экране, а реальное зерно, реальный скот, реальные человеческие руки.

По дороге обратно встретил бабу Матрёну — она вела козу на пастбище. Коза упиралась, блеяла, а баба тащила её за верёвку, приговаривая:

— Ну, лешая дери тебя, упрямая! Иди давай, траву жевать будешь!

Увидев меня, она смутилась, поклонилась:

— Здравствуйте, барин-батюшка!

— И тебе здоровья, Матрёна, — ответил я. — Коза, вижу, характер имеет.

— Ох, не говорите! Вчерась в огород соседский забралась, все саженцы погрызла. Теперь с Марфой ругаемся.

Я вернулся к дому, когда солнце уже вовсю пекло. Под яблоней, что раскинула ветви как шатёр, давая благословенную тень, Митяй на столе расставил крынки с квасом и миску поставил с хлебом, накрыл всё это чистым ручником. Молодец парень — хозяйственный, смекалистый.

Игнат Силыч же, как по часам, притащился с охапкой бересты и какой-то парусины, где, видать, его бухгалтерия хранилась — записи о повинностях, о сборах, о том, кто что должен. Лицо же у него было такое кислое, будто он целый лимон прожевал, да ещё и недозрелый.

— Ну, Игнат, — начал я, неспешно усаживаясь на лавку и разливая нам по кружкам прохладный квас, который пенился и брызгал, словно живой.