Воронцов. Перезагрузка

Дрова горели весело, с треском выбрасывая искры высоко в небо, словно праздничный салют. Пламя плясало, переливаясь от золотистого до малинового, так что взгляд было сложно оторвать — завораживающая картина первобытной стихии. Когда пламя ослабло и дрова уже основательно перегорели, в костре образовались идеальные угли — ровные, жаркие, без единого языка огня.

Я ещё немножко подождал, когда пламя всё сошло на нет, и набросал сверху несколько щедрых пригоршней сырой щепы. Ту, что набрал в сарае из остатков, когда делали теплицу — тогда казалось, что эти обрезки только место занимают, а теперь вот пригодились.

Да уж, с этой коробкой пришлось изрядно помучиться, но результат того стоил. По крайней мере, я на это очень надеялся.

Щепа зашипела, пуская густой белый дым с терпким древесным ароматом — запах детства, костров у реки, летних вечеров без забот.

— Барин, а зачем это? — Митяй, как всегда, вертелся рядом, засыпая меня градом вопросов. — Щепа же сырая, она же не будет гореть!

— В том-то и дело, Митяй! — усмехнулся я, осторожно устанавливая сделанный им поддон на распорки внутри коробки. — Тут дым нужен. Горячее копчение — это когда угли греют, а дым вкус даёт. Без щепы рыба просто сварится, а нам надо, чтоб копчёная была, с тем неповторимым ароматом, от которого даже самый сытый человек слюнки пускать начнёт.

Он кивнул, но по глазам ясно читалось привычное: «Опять барин что-то чудит». Впрочем, Митяй уже кажется стал привыкать к моим экспериментам и перестал открыто удивляться. То ли еще будет!

Я аккуратно уложил поддон из лозы на распорки. Разместил рыбу так, чтобы каждая тушка дышала свободно и не прикасалась друг к другу — иначе прокоптится неравномерно, где-то подгорит, где-то останется сырой. После этого плотно накрыл всё крышкой, проверяя, чтобы не было щелей.

Дальше примерил коробку аккурат так, чтобы она накрывала угли, но не касалась их напрямую. Пришлось палкой сместить угли, чтоб те не касались корпуса коробки и добавил еще сырой щепы. Установил коптильню. Низ коробки к тому времени довольно неплохо раскис в лоханке, поэтому я не боялся, что она может загореться и начать тлеть.

Всё же через щели начал потихоньку сочиться дым — сначала тонкими струйками, едва заметными, а затем всё увереннее. Я обмазал глиной. Спустя минут пятнадцать запах был такой волшебный, что слюнки сами собой потекли, а желудок начал петь целые арии из какой-то итальянской оперы. Я чувствовал, как аппетит просыпается с невероятной силой.

Понимая, что придется только ждать, от нечего делать, я нарисовал на земле круг и уточнил у Митяя где взошло солнце, сделал отметку. Потом спросил, где заходит. Тоже отметил. Летом день длинный, прикинул, что часов 9 минимум — разметил по полукругу 9 одинаковых отметок.