Гордая птичка Воробышек

Не знаю, надеюсь ли я на ответ – он ничего не должен мне, – и мой вопрос, взволнованный и как-то неожиданно по-женски прозвучавший – с досадой и разочарованием, – догоняет его у самых дверей:

– Илья, почему?

Почему ты бежишь от меня, когда столько времени был мне хорошим другом?

И он отвечает тихо. Медленно отпустив ручку входной двери, повернувшись вполоборота, чтобы поднять на меня свои невозможно темные глаза.

– Потому что я не смогу, птичка. Так, как было… Не смогу.

Потому что даже человеческому участию и сочувствию отмерена мера.

В тишине комнаты слова Ильи разбиваются о мое ожидание, словно о стену звонкое стекло, осыпая меня осколками. Он не сможет так, как было. Не сможет там, где я… После Игоря. Потому что знает, потому что видел…

Я сдергиваю шапку и впиваюсь рукой в шарф, внезапно вонзившийся в шею тугой лентой, точно свернутое кольцом тело змеи. Мир сереет вокруг, и я выдыхаю ставшими вдруг непослушными губами:

– Думаешь… Думаешь, я сама виновата, да? Сама спровоцировала Игоря на ненавистную мне близость? Сама захотела, чтобы меня вот так…

– Что?.. О Господи! Нет, Воробышек, – Люков шагает навстречу, но поздно, я уже трусливо пячусь назад, поменявшись в лице. – Конечно, нет!

– Сама захотела быть послушной куклой – бездушной и неотзывчивой? Думаешь, сама?..

Пальцы Ильи касаются моего плеча, но до стены два шага, и расстояние вновь разделяет нас.

– Думаешь, мне греет сердце понимание, что я, быть может, никогда… никогда не смогу нормально… ни с кем?

– Нет, – твердо отвечает Люков, застыв на месте, – успокойся, птичка, я так не думаю. И никогда не стану думать, ты знаешь.

– Нет, – я упрямо качаю головой. – Не знаю.

– Знаешь, – осторожно настаивает парень, – иначе не подпустила бы к себе так близко. Воробышек, услышь меня, – он делает еще одну попытку приблизиться, и на этот раз я позволяю ему, – это не твоя вина, что тебе случилось встретить на своем пути ублюдка. Перестань корить себя, ты должна забыть все и жить дальше. Ты… замечательная девушка.

– Не могу, – он так близко, что с моих губ, поднявшихся ему навстречу, срывается лишь шепот.

– Сможешь. Близость может быть очень приятной, Воробышек, и когда-нибудь ты это узнаешь. Она может быть короткой и яркой, как вспышка, ни к чему не обязывающим удовольствием, а может быть очень желанной, опаляющей не только тело, но и душу. И всегда для близости нужно обоюдное желание, иначе близость превращается в ад…

– Да. Для одного, я знаю.

– Нет, – очень серьезно отвечает Люков, – для двоих, птичка.

– Но почему?

– Потому что неразделенное желание – тоже мука, Воробышек, сильная, сродни неутоленной жажде. Сопротивляться ему очень больно. И чем желание сильнее, тем мука болезненней.