Гордая птичка Воробышек

Люков-старший устало выдыхает из груди облачко пара и проводит ладонью по лицу.

– Как знать, – произносит неопределенно себе под нос и тут же спрашивает, скосив на меня осторожный взгляд: – Надеюсь, Женя, ты не взяла в голову всю ту чушь, что наговорила девчонка? Ирина с Ильей когда-то были очень близки, но все давно в прошлом. Не знаю, упоминал ли тебе об их отношениях Илья, но сейчас Ирина с Яковом, так что не стоит слишком остро переживать по этому поводу.

Значит, я оказалась права, женская интуиция не подвела, и Люкова с этой девицей действительно связывали чувства. Но если так, если между ними все было серьезно, я бы не была на месте отца так уверена в устойчивости сегодняшних отношений его старшего сына. Будь я Ириной, близко зная сегодняшнего Илью, я бы однозначно предпочла его старшему брату. Совершенно точно.

Господи, о чем я думаю?

– Все хорошо, не переживайте, Роман Сергеевич. Прошлая жизнь Ильи меня не касается, а обидные слова я как-нибудь переживу. Не маленькая.

Мы вместе поворачиваемся к манежу и смотрим, как к хозяину дома тренер подводит гнедого Ахилла и осторожно знакомит, позволив дать коню гостинец и потрепать по холке. Мужчина доволен подарком, он останавливает проезд и просит передать лошадь конюху, после чего отмашкой дает команду увести Филомену и Икара. Сантьяго вновь подбегает к нам, и я уже смело даю жеребенку с руки еще один кусочек сахара. Смотрю, как он смешно взбрыкивает ногами, погнавшись за матерью.

Когда из ворот показывается Илья – манеж пуст и тих. Он выезжает в него спокойным шагом, аккуратно правит рукой великолепного коня – высокого, вороного, с белым носком на левой ноге и длинной шелковой гривой, и я так и ахаю от зрелищности этой картины. Вмиг дорисовываю в своем воображении Люкову рыцарские латы, вымпел и копье, и встречаю своего средневекового рыцаря радостным взмахом руки.

– Валдай, – произносит мужчина рядом со мной. – Красавец-жеребец. Потомок самого Эклипса Бабочки, любимого коня шейха Абдаллы аль-Хабтура. Пять лет назад он стоил мне немалых денег на торгах в Дубаи, сейчас же его цена как минимум возросла вдвое. Надежда моей конюшни. Я подарил его Илье, когда он только вернулся из Китая и не желал знать меня, а затем отнял. Из-за никчемной прихоти лишил сына единственной привязанности.

– Зачем? – изумленно спрашиваю я, удивляясь внезапно сказанному едва знакомым мне человеком откровению.

– Ревность и бессилие, замешанные на эгоизме и упрямстве, страшные чувства, девочка. Не дай тебе Бог испытать их на себе.

Мне не совсем понятно, что хочет сказать своим странным признанием отец Ильи, зачем он мне все это говорит, и я только неловко пожимаю плечом и отворачиваюсь. Прижимаю к щекам шарф, взятый в кулаки.